Дитер Лауэнштайн
ЭЛЕВСИНСКИЕ МИСТЕРИИ

V. Отражения таинств

Свидетельство «Одиссеи»

Гомерову «Одиссею» еще в древности читали как зашифрованный рассказ о мистериях, и Апулей (ок. 275 г. от Р.Х.) в своем романе «Золотой осел» дает тому прямое свидетельство. Описав прескверные обстоятельства на мельнице, где ночью и днем тяжко трудятся оборванные, тощие, как скелеты, рабы — он имеет в виду подземные деянья Деметры через посредство мертвецов, — поэт заключает намеком на начало «Одиссеи»: «Не без основания божественный творец древней поэзии у греков [Гомер. — Д.Л.], желая показать нам мужа высшего благоразумия, воспел человека, приобретшего полноту добродетели в путешествиях по многим странам и в изучении разных народов. Я сам вспоминаю свое существование в ослином виде с большой благодарностью, так как под прикрытием этой шкуры, испытав превратности судьбы, я сделался если уж не благоразумным, то по крайней мере многоопытным»230. Повествование в эпосе ведется в порядке, не повторяющем реальный ход событий. А лишь этот самый ход и сопоставим с Элевсиниями. Формально, с точки зрения Элевсиний, эпос начинается в разгар Второй оргии на Кроновом острове Огигия, что находится где-то в западном океане, северо-западнее Сицилии, и живет на нем нимфа Калипсо (1,14). Предшествующее — все, что соответствует Первой оргии и первой половине Второй, — герой рассказывает позже, у феаков (9,12), собственное место которых в конце Второй оргии. С I и до конца IV песни идет рассказ о путешествии Одиссеева сына Телемаха в Лакедемон (Спарту), где он узнает от Менелая о пророчестве морского старца Протея, которое царь услышал на острове Фарос у побережья Египта: Одиссей жив, находится в плену на далеком острове (4,555 ел.). Песнь V живописует плавание Одиссея на плоту от Калипсо к феакам, VI—VIII посвящены отдыху у феаков. И только в песнях IX—XII Одиссей сообщает обо всем, что произошло ранее.

«Одиссея» показывает в элевсинском ключе следующие разделы: после отъезда из сожженной Трои на десятый год войны Одиссей разоряет на фракийском побережье в земле киконов город Исмар. У этого топонима есть вторая форма — Иммарад, а именно так звался древний жрец элевсинцев, могилу которого показывали в Элевсинионе на старой афинской агоре231. Разоренный город позднее назвали Маронеей в честь силена Марона, который в родстве с Марсием. Слово Исмар столь же дионисийское, сколь и элевсинское. Из этого города как раз и было вино, которым Одиссей опоил великана Полифема (9,198 ел.). Разорение киконов — дионисийский пролог.

Первой оргии «Одиссея» посвящает вступление из четырех песней, в котором сын Одиссея, девятнадцатилетний Телемах, выходит из-под опеки, оттого что едет на Пилос и в Лакедемон, к последним живым участникам Троянской войны, и выспрашивает о своем отце. В Лаке-демоне Менелай рассказывает ему, как он узнал о местопребывании Одиссея через оракул морского бога Протея на островке Фарос у египетского побережья: «Сильной рукою все вместе мы обхватили его; но старик не забыл чародейства; вдруг он в свирепого с гривой огромного льва обратился; после предстал нам драконом, пантерою, вепрем великим, быстротекущей водою и деревом густовершинным; мы, не робея, тем крепче его, тем упорней держали. Он напоследок <...> сделался тих <...>, и, ответствуя, так мне сказал он: «<...> Третий [Одиссей. — И.Ф.] живой средь пустынного моря в неволе крушится. С длин-новесельными в бурю морскую погиб кораблями сын Ои-леевАякс <...>» (4,454—500).

На обратном пути в родную Итаку Телемах лишь с помощью Афины уходит от ловушки женихов матери. Через оракул Протея и опасность при возвращении он проделывает свою Первую оргию. Для отца начало ее в том, что он рассказывает в IX песни о лотофагах. Произошло это, возможно, также в Египте, во всяком случае в Африке. Там его посланцам до того понравилось, что он вынужден был увести их силой (9,95 ел.). Суровую часть этой оргии он испытал у Полифема («болтуна»), пожравшего шестерых греков. Следующая остановка — у царя Эола, повелителя ветров (10), вероятно на Мальте, если принять точку зрения современных мореходов X. и А. Вольфов232. До Эола продолжается для Одиссея отражение Первой оргии.

Близнецы в «Одиссее» опущены, разве что истолковать Менелая как профанного брата оккультного героя Одиссея. Стихии здесь представлены четко: ветры у Эола, вода — в двух кораблекрушениях, земля и огонь — в царском доме на Итаке. Явственно обозначен и мистический попятный годовой путь от знака Близнецов через Тельца и Овна на Тринакии (или Тринакрии) к Водолею в кораблекрушении с Посейдоном и Ино-Левкотеей. Дом и стрельба из лука помещаются под небесным Козерогом (земля) и огненным Стрельцом.

Среди героев микенской эпохи жили три великих стрелка — свершители таинств: Геракл, Филоктет и Одиссей. В прологе Третьей оргии Одиссей стреляет навылет через двенадцать колец (21,121 и 421).

Вторая оргия странным образом находит свое отражение прежде в X—XII, а затем в V—VIII песнях «Одиссеи». Ей соответствует первый плен у Цирцеи (Кирки) в X песни, первое посещение Гадеса (Аида) в XI, возвращение к Цирцее в XII песни, встреча с сиренами, «бродящие утесы», затем Скилла, остров Тринакия, водоворот Харибда и нимфа Калипсо (все в XII песни). Затем в песнях V—VIII — плавание на плоту к феакам и пребывание у них, на острове Схерия. Так кончается Вторая оргия.

Дважды эпос уводит своих слушателей в Гадес, сперва с Одиссеем в XI песни, а затем с перебитыми женихами — в XXIV. Второй рассказ содержательно дает больше, чем первый: если первый весьма схож с вопрошанием оракула мертвых по личному делу, то во втором — из разговоров теней Ахиллеса и Агамемнона — мы кое-что узнаем о ценности жизни и о смысле судеб героев Троянской войны. Все происходящее между этими двумя событиями, собственно, разыгрывается в Гадесе и на пороге Элизия как цели таинств. Вот почему с ними сопоставима Вторая оргия. Она ведет мистов в Гадес, а Третья — уже в Элизий.

Как и Первая, Вторая оргия требует от мистов недреманного бдения. Первая оргия была для Одиссея безуспешна, потому что в решающий миг, когда вдали уже завиднелись пастушьи костры Итаки, он уснул, а спутники развязали мех с четырьмя ветрами (10,31 ел.). На переходе к Второй оргии повествуется о таком же обычае бдения у лестригонов. Там «несонливый работник» получает двойную плату, ведь ночью он пасет быков, а днем — баранов (10,82 ел.). Кульминацию Второй оргии на Тринакии, о которой упомянуто уже в прелюдии эпоса (1,9), герой снова упускает, не ко времени заснув. После он укоряет богов: «Вы на беду обольстительный сон низвели мне на вежды; спутники там без меня святотатное дело свершили [убили быков Гелиоса. — Д.Л.] « (12,373 ел.).

В Третьей оргии Гомер совершенно по-иному использует сон как символ особенно глубокого мистического сознания: в стране феаков герой впервые вкушает подлинно мистериальный сон после крушения плота и трех бессонных ночей, когда плыл через море, — это сон под сенью сплетенных олив, дикой и плодоносной (5,477). Третья оргия не ведает обета бодрствования, напротив: она начинается сном Одиссея на корабле феаков; сон этот, как поет Гомер, был «с безмолвной смертию сходный» (13,80). Корабль везет его на Итаку.

Из богов во Второй оргии властвуют Посейдон, Арес и Афродита. «Пенорожденная» пронизывает своими отражениями едва ли не все остановки этой оргии, кроме Тринакии. Она поочередно отражается в семи поющих нимфах, или водяных духах: первая из них — Цирцея (Кирка) с острова Эя, что «пела, сидя за широкой, прекрасной <...> тканью» (10,222). Она отображает Афродиту, а не Гекату, как утверждают иные комментаторы. Геката никогда не поет и не ткет; она скорее разрывает одежды; Цирцея же, ткущая и созидающая, прекрасна и одновременно опасна. Она с легкостью пробуждает в людях дикие инстинкты, очаровывает и превращает людей в животных — львов, волков, свиней (10,212). Товарищи Одиссея становятся свиньями. Он же, словно второй Арес, мечом принуждает ее вернуть им человеческий облик (10,321 ел.). Одиссея Гермес заблаговременно и тайно снабдил волшебным растением моли (10,277—306), которое напоминает подавляющий половое возбуждение латук в «Золотом осле» и разбавленный сок аконита в Элевсиниях. Перед спуском героя в Гадес Цирцея является как богиня Натура, «ткущая» животно-растительный покров земли (10,221 ел.). После путешествия в Гадес (11) она для Одиссея водительница в сценах Второй оргии, но не в Третьей. Сходную службу служат Ахиллесу вещие кони перед выездом на битву у Скамандра, а аргонавтам — прорицатель Финей.

После Цирцеи Афродита в «Одиссее» удваивает свой образ, являясь в двух птицеподобных, поющих сиренах, музах смерти (12,158 ел.). Они сидят на останках тех, кого заманили своим пением. Напевы их сродни по настроению песне об умирающем юноше Лине, чей образ и имя запечатлены в эфемерном голубом цветке льна. Разбуженные Цирцеей животные порывы отринуты, но после этого отнюдь не воцаряется благая тишина, нет, прежде возникает столь же опасное сладостное влечение к смерти. Одиссей уберегает своих спутников от сирен — затыкает им уши воском, а себя велит крепко привязать к мачте. Каков бы ни был духовный смысл этого образа, так или иначе в нем существенна прямизна осанки. И тут нельзя не вспомнить об Аполлоне и Лето, действующих в распрямленном позвоночнике. Учитывая известную и в древности поговорку: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты», окружение Одиссея делает его полубогом, родственным гигантам. Полифем и тот уже заявлял: «Нам, циклопам, нет нужды ни в боге Зевсе, ни в прочих ваших блаженных богах; мы породой их всех знаменитей» (9,275 ел.)- Так и лестригоны «не людям подобны», а великанам (10,120). Царь феаков рассказывает о своем народе: «<...> всегда нам открыто являются боги, когда мы, их призывая, богатые им гекатомбы приносим; с нами они пировать без чинов за трапезу садятся; даже когда кто из них и один на пути с феакийским странником встретится — он не скрывается; боги считают всех нас родными, как диких циклопов, как племя гигантов» (7,201—206). И наконец Посейдон говорит о самом Одиссее: «<...> путь свой он совершит без участия свыше, без помощи смертных; морем, на крепком плоту, повстречавши опасного много, в день двадцатый достигнет он берега Схерии тучной, где обитают родные богам феакийцы; и будет ими ему, как бессмертному богу, оказана почесть: в милую землю отцов с кораблем их [отплыть]...» (5,32 ел.) Стать бессмертными — надежда мистов; основу тому закладывала Вторая оргия, тогда как в Третьей ожидался прорыв.

На следующей остановке — упомянутой лишь в пророчестве Кирки-Цирцеи (12,59 ел.) — корабль проходит через «бродящие утесы», которые поминутно сталкиваются. Голуби Афродиты, носящие амброзию Зевсу, — во плоти они летают снизу вверх — помогают корабельщикам определить ритм, в каком сталкиваются утесы, и невредимыми проскочить между ними. Телесно движение утесов соответствует сердцебиению; говоря языком реалий тела, Одиссей — не в пример голубям, служащим Зевсу, — находится на пути сверху вниз. Во время плавания мы ничего об этом не слышим, ибо все внимание устремлено теперь на Харибду (12,236 ел.); меж тем Скилла утаскивает шестерых из оставшихся двенадцати спутников.

Скилла — затаившееся в скальной пещере чудовище с шестью длинными шеями, о шести визжащих, как щенки, головах; вечно голодная, она охотится в море за дельфинами и людьми. Некогда чудовище было девушкой, которую видели Минос и Геракл (12,87 и 230 ел.). Здесь Афродита-Цирцея является полностью раскрепощенной, здесь она уже не поет, а визжит. Телесно эта Скилла живет в страстной крови.

Едва Скилла остается позади, приближается треугольный остров Тринакия, таящий оккультные возможности двенадцатиспицего «колеса» над сердцем, силы шести неизмеримых чувств, которые, если достаточно культивированны, ведут в Третьей оргии к ночному созерцанию духовной стороны солнца, или Гелиоса, в Аиде (Гадесе).

Одиссей проспал возможности Тринакии — созерцательный образ во Второй оргии лишь отдаленно угадывается и явлен лишь в Третьей, в собственном дворце на Итаке, — а пока он спал и его спутники совершили кощунство над священными быками, титан Гелиос грозит олимпийским богам: «Если же вами не будет наказано их святотатство, в область Аида сойду я и буду светить для умерших» (12,382 ел.). Именно это и есть цель мистерий в Третьей оргии. Там Гелиос осуществляет свою угрозу.

После молнии, которая разрушает отплывший с Тринакии корабль и убивает последних шестерых спутников, Одиссей попадает в бешеный водоворот Харибды. Дикая смоковница над пропастью спасает его, это — дерево Диониса (12,432 ел.). Морской омут был настолько глубок, что виднелся «черный песок» на дне (12,243). Здесь даже Посейдон утратил свою силу. Мифически неподалеку отсюда — физически, возможно, в Этне — находится кузница Гефеста. Телесно действие происходит в области под диафрагмой, где идет пищеварение. Если провести аналогию, то Ахиллес мистически пробудился там, когда его копье пронзило спину троянца Полидора и вышло над пупком (Ил. 20,407 ел.). Здесь является «колесо» над пупком, которое йога зовет «огненным кругом», или «украшенным драгоценностями»233. Драгоценные камни — песок, который Одиссей увидел на две водоворота.

Харибда — слово не имеет толкования — мистически представляет собой глубочайшую загадку. Вместо нее «Илиада» изображает в XXI песни, как 1) река Скамандр вымывает прах из-под стоп свирепого гневом Ахиллеса, так что он лишь при поддержке Посейдона и Афины выбирается на берег; 2) Аполлон укрывает Гектора от глаз Ахиллеса и тем спасает его; 3) Гера с помощью Гефеста укрощает вспученную реку, заставив кузнеца поджечь прибрежный лес.

«Аргонавтика» изображает в той же роли остров Ареса со Стимфалийскими птицами, отдельными намеками увязывая этот остров с Харибдой. На острове Аретиада обычно совершают жертвоприношения воинственные девы амазонки, которые живут среди племен, дошедших в блуде до полного нравственного упадка и живущих «словно свиньи» (II, 1010 ел.). Народы эти, стало быть, противостоят друг другу и оба живут в дисгармонии с этой сферой.

Если говорить о теле, данные сцены разыгрываются в природном седалище Ареса или там, где бушует огонь Гефеста и духовно может возникнуть яростный гнев, где человеку не обойтись без помощи богов. Когда Одиссей спасся от Харибды, ему понадобилось ровно столько же лет, сколько греки воевали под Троей, чтобы спокойно восстановить у нимфы Калипсо свои силы, и лишь затем он вновь смог действовать.

Еще в прологе «Одиссея» ставит святотатство на Тринакии в центр всего повествования. Близка к этому центру и Харибда, двойная встреча с этим чудовищным водоворотом, по сути, обрамляет тринакийское приключение.

Гёте вводит в пролог своей мистерии «Классическая Вальпургиева ночь», ориентируясь на «Илиаду», «Одиссею» и «Аргонавтику», вполне определенное сражение, в котором римляне бились против римлян 9 августа 49 года до Р.Х. на греческой земле, — сражение при Фарсале. Колдунья Эрихто («вышедшая из земных глубин») говорит о полководцах в ночь перед битвой: «Никогда никто не уступает власти, взятой силою: насильно завладевши ею, хочется господствовать надменно над соседями тому, кто даже сам собой не властвует. <...> Великому [Помпею. — Д.Л.] здесь снилась слава прежних дней, а гордый Цезарь здесь следил внимательно за стрелкою весов судьбы изменчивой. Сегодня снова это все измерится, но знает мир, кому удача выпала. Горят огни сторожевые, красные...» (Фауст, ч. II) Не спящему, а бодрствующему досталась империя.

Духовно «Илиада» помещает в «огненный круг» гнев, «Одиссея» — беспомощность, «Аргонавтика» — жажду войны и власти. Гёте следует «Аргонавтике», воплощая эту жажду в образах Цезаря и Помпея, а затем заставляя своего героя до самой смерти тщетно с нею бороться. Среди страстей, которые старость не гасит, а зачастую, напротив, усиливает, всегда называют скупость, но почти никогда — властолюбие, а ведь оно и на склоне лет может стать ох каким опасным — достаточно вспомнить венецианского дожа Дандоло*, который в 1204 году, девяноста шести лет от роду, участвовал в походе против Византии. В «Фаусте» Гете вслед за пророком Исайей (8:1) представляет эту страсть под видом молодцов по имени Забирай и Хватай-добычу, которых Мефистофель ведет на морской грабеж:

<...> надо смело брать!
Лишь был бы наш карман набит.
Кто спросит, как наш груз добыт?
Разбой, торговля и война —
Не все ль равно? Их цель одна!

Тот, кто отыщет душевно-гигиеническое средство против этих пороков, кто сумеет обратить гнев и властолюбие в высокие силы, — откроет для истории pharmakon mystikon.

Особую, но совершенно иную, нежели женщины, роль играют в «Одиссее» и деревья. Есть там дикая смоковница, спасающая героя от бездны Харибды, — сходная роль принадлежит ей в элевсинском мифе о похищении Персефоны, — а с другой стороны, дикая и плодоносная олива. Раскаленным острием кола из маслины Одиссей выжигает «болтуну» Полифему единственный глаз посреди лба (9,381 — 383). Страдающий глоссолалией исполин не ведает, что видит, говорит или делает; даже если боги порою вплетают истину в его видения и речи, он все равно ею не управляет. Трезвая Афина, создательница культурной маслины, везде и всюду помогает нашему герою. Поэтому Одиссей неизменно сознает себя; в конце концов назвав Полифему свое имя, он противопоставляет ему собственное «я есмь»: «Царь Одиссей» (9,504).

Вновь оливы появляются в эпосе среди леса на Схерии, и земля под ними устлана мягкой палой листвой. Одиссей усаживается под плодоносной и дикой оливой, где наутро его будят крики девушек (5,477 ел.). Навсикая надевает на него светлые одежды. Так герой пробуждается в новом мире, почти в Элизии.

Вторая оргия здесь близится к концу. Если же искать в «Одиссее» еще и те «колеса», какие «Илиада» намечает ранами в битве на Скамандре, то ослепленный Полифем демонстрирует «колесо» между бровями. «Колесо» у гортани предположительно действует в прорицающей Цирцее; о пробуждении сердечного лотоса свидетельствует при втором кораблекрушении спасительное покрывало Ино-Левкотеи, а «огненный круг» над пупком поначалу представляется нам разбуженным уже над бездною Харибды, где Одиссея спасает дикая смоковница; в гармонической же деятельности этот круг солнечного сплетения мы видим лишь под лесными оливами, а совсем глубинные центры и совокупное их воздействие — в образе Навсикаина хитона: силы наконец сотворили новый телесный организм сил, который освоен сознанием.

В третий раз благородная олива-маслина появляется к концу эпоса (23,190—192), на исходе Третьей оргии: двадцать лет назад Пенелопа и Одиссей установили для себя тайный «знак» — возвели свой царский дворец вокруг обрубленной садовой маслины и превратили ее укорененный пень в опору своего брачного ложа. Речь об этом знаке заходит лишь после того, как перебиты женихи, очищен зал и устроены шумные свадебные танцы (23,135 ел.). В этой укрепленной маслиною четырехногой кровати видится нижнее, лежащее в области гениталий мистическое «колесо» о четырех спицах. Иных важных мистических колес не существует. «Одиссея» указывает на них теми же способами и в том же порядке, что и вся мистика.

Спасшегося Одиссея девять дней носит по морю, пока он не попадает на остров Огигию, где обитает нимфа-певунья Калипсо («та, что сокрыта»); как прежде Кирка-Цирцея, а затем у феаков отец Навсикаи, она сулит герою бессмертие, если он навсегда останется с нею (5; 6,154 ел. и 7,311 ел.).

Эти женщины — полунебесные существа, знаменующие путь Одиссея, равно как Ахиллеса знаменуют три девушки: дочь Ликомеда, посвященная богине Артемиде Ифигения и дионисийская Брисеида. Если присмотреться к жизненной стезе Одиссея, то вместо явных трех сокрыто обнаруживаются семь женщин, и хотя сущность каждой в отдельности вызывает сомнения, их семиединство вполне очевидно: сначала герой встречает Кирку-Цирцею, затем сирен (как единство), далее Скиллу, после первого удара молнии — нимфу Калипсо, после второго — дионисийскую морскую богиню Ино-Левкотею, потом Навсикаю и, наконец, жену, тоска по которой (5,219) гнала его через все эти приключения, — Пенелопу.

Сходный ряд выстраивает перед своим Луцием Апулей. Начинается этот ряд тремя именами — Фотида, Виррена и Харита. Затем следуют Плотина, «Пасифая». А уж гетевский Вильгельм Мейстер тем более встречает семь разных женщин, от Марианны до Макарии, которых можно сопоставить с семью планетами — Луной, Меркурием, Венерой, Солнцем, Марсом, Юпитером, Сатурном.

Великие мистерии — праздник осенний. Когда Одиссей возвратился домой, ночи были холодны (14,457 ел.). Его схватка со 108 женихами (16,245—251), гибель которых описана в XXII песни, еще ярче подчеркивает смысл числа «12»: 108 — это 12 х 9 (234). Девять — число царицы мертвых, а двенадцать — число пути солнца по созвездиям. Таким образом, количеством женихов Гомер также указывает на бракосочетание времен года под знаком Стрельца.

Третью оргию «Одиссея» изображает как возвращение героя домой и схватку в собственном доме (13—23). В Элевсине Третью оргию также праздновали в доме.

Сравнение идет дальше; корабль феаков обращается в камень после того, как эти полубоги за одну ночь доставляют спящего непробудным сном Одиссея на Итаку (13,80, 156 и 8,565). В мистерии между Второй и Третьей оргиями меняются стихии — от воды к земле и огню. Вместо лиры и цитры у феаков слышится гром (21,415). Огонь и «очистительная сера» использовались, чтобы очиститься от крови убитых женихов (22,481). Тогда по дворцу прошел и отсвет Элизия — от золотой лампады Афины (19,34). Афина и здесь, в доме, держит сторону героя. Помогает она ему волшебной тростью, вроде жезла, что был у Цирцеи; только Афина не превращает людей в животных (10,388), она превращает юношей в старцев, а старцев в юношей (13,427 ел.; 24,368—369). Она неявно служит Дионису, который раскрывается не в пространстве, а во времени, возрасте.

Четвертую оргию «Одиссея» являет в заключительной, XXIV песни. Действие ее происходит в двух местах: в Гадесе и в загородной усадьбе старика Лаэрта. Образно то и другое место соседствуют так же, как Гадес и Элизий в Аристофановых «Лягушках». В Гадесе Агамемнон и Ахиллес поначалу беседуют о счастье, злосчастье, смысле и непреходящем итоге своих жизней. Затем они видят толпу нисходящих в Аид душ — это убитые Одиссеем женихи — и спрашивают о причине их общей безвременной смерти. Так они узнают о подвиге Одиссея, который он совершил, вернувшись домой после двадцати лет разлуки с женою и родиной. Они славят его верность Пенелопе, называя его olbios («счастливый»), причем пользуются тем же словом, каким V гомеровский гимн обозначает мистов, посвященных в элевсинских мистериях Деметры (24,192; V гом. гимн, 480).

Затем мы переносимся в сад, где трудится Лаэрт. Одиссей приходит к отцу и открывается ему, доказывая, что он вправду его сын. В доме их встречают Телемах и работники; они съедают обильный обед и, выйдя наружу, предстают перед ищущими мести родичами убитых женихов. Число их очень велико: половина взрослого мужского населения Итаки, под водительством Евпейта, сын которого Антиной был самым первым и самым наглым женихом (24,422 ел.). Лаэрт, Одиссей, Телемах и слуги были всего числом двенадцать (24,497 ел.). Старец, муж и внук бьются в меру своей отваги, не желая посрамить предков (24,510 ел.). Лаэрт могучим броском копья поражает Евпейта (24,522—525). Но Афина в образе Ментора усмиряет бой между гражданами и укрепляет союз народа с посвященным теперь царем Одиссеем (24,546).

Достойно-живой облик человека — вот тема этой песни; образ сей витает между старцем и юношей — не муж в расцвете сил, а старец наносит меткий удар копьем; вообще-то Лаэрт давно отложил оружие. Духовно главная награда для всех — добродетель, arete; для мужа — отвага, для жены — верность: облик сильной души.