Дитер Лауэнштайн
ЭЛЕВСИНСКИЕ МИСТЕРИИ

I. Источники

Данные раскопок

Раскопки

В 1645 году французские иезуиты впервые в новую эпоху упоминают в своих записках об аттических древностях. В 1658 году французы-францисканцы строили монастырь в Афинах, в том месте, которое называли тогда «Фонарь Диогена», и опять-таки сообщали о древностях. Однако Элевсин покуда не трогали30. Лишь в 1675 году англичанин Джордж Уилер свидетельствует о наличии большой груды камней на месте элевсинской святыни, которую он опознал как таковую, потому что нашел там огромную, выше человеческого роста, статую девушки. По его предположению, это было культовое изваяние богини Персефоны.

Девяносто лет спустя, в 1765 году, Ричард Чандлер увидел в деревне Элефси (новогреч.) эту статую и внес поправку в прежнее толкование, охарактеризовав ее как изображение жрицы. Когда в 1801 году Э.Д. Кларк вновь наткнулся на ту же статую, она по шею тонула в навозной куче. Православный священник объяснил ему, что это — нигде больше не известная — святая Дамитра, оплодотворяющая нивы, потому он и поместил ее в таком странном окружении. По сути, толкование было правильное; в результате перемены религии память о древнейшей владычице-матери Элевсина, Деметре, претерпела лишь некоторое искажение. Кларк вывез статую в Кембридж, в Англию, где она находится и поныне. Второе такое изваяние, менее поврежденное, обнаружилось позже и теперь украшает музей Элевсина. Обе фигуры некогда стояли по бокам с внутренней стороны вторых ворот, ведущих на священную территорию.

Гёте принял живейшее участие в находке Кларка (1817). Он узнал о ней из статьи под названием «United Antiquities in Attice», опубликованной в журнале Общества дилетантов. Догадки касательно таинств, навеянные чтением этой статьи, а также Плутархом, Гёте воплотил затем в «Фаусте» — в «Классической Вальпургиевой ночи», а также в сцене нисхождения Фауста к Матерям.

Систематические раскопки ведутся в Элевсине с 1882 года; начало им положили Деметриос Филиос и Вильгельм Дёрпфельд, великий ученик Шлимана. Дело инициаторов продолжили Андреас Скиас, Константинос Куруниотис, А. Орландос, Я. Травлос и — с 1930 по 1960 год — Георгиос Милонас, на книгу которого «Элевсин» мы здесь и опираемся.

К востоку от позднейшего акрополя, на месте мистериальных святилищ, в начале II тысячелетия до Р.Х. было земледельческое поселение. Обращенную к морю верхнюю часть юго-восточного склона холма занимали в XVIII и XVII веке жилые дома и могилы, а ниже, где впоследствии находился Дом посвящений, или Телестерион, построек не было. Застройка холма началась в 1580 году до Р.Х. Старую деревню потом забросили, в результате освободилось довольно значительное пространство для небольшого храма, того самого, что упомянут в V гомеровском гимне. Стало быть, достаточно уединенное помещение для Сокровенных таинств появилось лишь с середины XVI века.

В большом Телестерионе V века располагалась «часовня», служившая наследницей храма, — Анакторон, или «Место Владычицы». Под ним археологи открыли в 1931 — 1932 годах остатки много более древней постройки, размерами в плане 7 х 4,5 м; судя по раскопочному слою, методу возведения и побочным находкам, она датируется серединой II тысячелетия до Р.Х. и в течение первых семисот лет своего существования не претерпела никаких изменений.

Колодец Деметры

Колодец Деметры

Впервые Дом посвящений был расширен в VIII веке до Р.Х., когда с восточной стороны соорудили небольшую, обнесенную стеной террасу. Значительное строительство и перепланировку предприняли спустя два столетия Солон (640—560 до Р.Х.) и Писистрат (600—527 до Р.Х.). После того как в 480 году до Р.Х. персы разрушили святилище, Афины строили там еще дважды — при Кимоне (510—449 до Р.Х.) и Перикле (490—429 до Р.Х.). В 310 году до Р.Х. добавилась колоннада перед Телестерионом; такую дату называет Витрувий (161,17).

В дальнейшем размеры и облик святилища оставались неизменны вплоть до 125 года от Р.Х., когда император Адриан несколько расширил Телестерион. В 166 году элевсинские храмы были разрушены вторично, на сей раз костобоками, варварским племенем с Балкан, которое опустошило всю Элладу. Император Марк Аврелий в 170—174 годах поднял комплекс из руин, заодно расширив главное святилище, а также добавив два двора и два второстепенных храма. Таким образом, собственно культовая постройка — Телестерион, место Третьей оргии, — достигла максимальных размеров при императорах Адриане, Антонине Пии и Марке Аврелии, а сами таинства в эту позднюю эпоху привлекали к себе огромное количество людей со всех концов Римской империи. Греки и римляне щадили Элевсин во всех войнах. Разрушен он был, как известно, трижды: Ксерксом в 480 году до Р.Х., костобоками в 166 году от Р.Х. и — окончательно — королем вестготов Аларихом в 396 году.

Первоначальный, микенский, храм — археологи называют его «Мегарон В» — был снесен Солоном, который возвел на этом месте большой зал с закрытым задним помещением, причем вопреки культу повернул все постройки на 80° и ориентировал вход почти на север, туда, где к святилищу подходила его собственная Священная дорога из Афин. Новый Дом посвящений был вшестеро больше прежнего Анакторона с его портиком, достигшего без малого тысячелетнего возраста. Что касается отправления культа, теперь этот зал заменил собою портик, а новое заднее помещение — давнее, в старом Анактороне. Оно и сохранило за собой это имя, а сам зал получил другое название — Телестерион, Дом посвящений. С той поры новый Анакторон уже не менял ни своего положения, ни размеров (3 х 12 м), тогда как Телестерион неоднократно перестраивался. В позднюю эпоху Анакторон — святилище, в которое нет доступа, — помещался свободно посредине Телестериона.

Портик маленького микенского Анакторона — возможно, именно там стояли мисты во время сокровеннейшей части таинств — был размером 4,5 х 2 м; большой зал для мистов при Солоне — 12 х 8 м, при Писистрате — 25 х 25 м, при Кимоне — 25 х 60 м, а при Перикле достиг приблизительно постоянных пропорций — 54 х 54 м. Писистрат вновь повернул главный фасад и вход к юго-востоку и обнес увеличившийся двор высокой стеной. Фактически лишь начиная с эпохи Солона третья часть таинств — Третья оргия — проходила в закрытом зале, в Телестерионе. В эпоху Перикла добавились два передних двора — внешний и внутренний; и наконец, Марк Аврелий выстроил четыре таких двора.

Солон не только выступил в поддержку Первой священной войны за Дельфы, но и воевал с соседним дорийским городом Мегарой за святыни Элевсина, а также за обладание Саламином, уже преследуя светские цели. Он строил Священную дорогу из Афин до Элевсина, а мегарцы еще раньше начали прокладывать из своего города такую дорогу со священными остановками; обе дороги должны были встретиться. Именно эта война — оружием и строительством — позволяет осознать всю серьезность вмешательства Солона в архитектуру святилища. Его новаторство шло вразрез с древним культовым каноном, требованием ориентации построек по оси восток — запад. Преемник Солона Писистрат хотя бы устранил это нарушение.

Ниже по склону холма, к востоку-юго-востоку от первого храма, почти у наружного острия треугольного двора, окаймленного Писистратовой стеной, археологи обнаружили древний колодец. полагаем что о нем-то и рассказывает V гомеровский гимн: там сидела скорбящая Деметра, когда ее увидели дочери Келея. Колодец построен, безусловно, в глубокой древности — вероятно, в XVI веке до Р.Х. — и уже тогда выполнял культовые функции. Возводя свою стену, которая, собственно, должна была пройти прямо по шахте колодца и перекрыть ее, Писистрат, чтобы этого не произошло, сделал специальную нишу. Однако пользоваться колодцем стало, по сути, невозможно, и тогда был вырыт новый, хорошо сохранившийся по сей день «колодец Деметры» за пределами священного участка, слева от позднейшего входного портика — пропилеев, — неподалеку от храма Артемиды Привратницы, также относящегося к более поздней эпохе. Мегарцы построили аналогичный колодец и в память о цветущей лужайке, с которой Плутон похитил Кору, назвали его Анфион — Цветочный колодец.

В 160 году от Р.Х. Павсаний так описывал эту вторую Священную дорогу: «Вторая дорога ведет из Элевсина в Мегару. Если идти по этой дороге, то путникам встречается водоем, называемый Анфион. В своих поэмах Памф [догомеровский поэт. — Д.Л.] рассказывает, что у этого водоема сидела Деметра после похищения своей дочери в виде (простой) старухи; отсюда дочери Келея, приняв ее за (иноземку) аргивянку, отвели ее к матери, и Метанира таким образом доверила ей воспитание своего сына. Несколько в стороне от водоема — святилище Метаниры, а за ним — могилы [семерых аргивян. — Д.Л.] ходивших походом против Фив. <...> За могилой аргивян находится памятник Алопы [Лисички. — Д.Л.], которая от Посейдона родила Гиппотоонта и (за это) на этом месте была убита своим отцом Керкионом [с которым пришлось сразиться и Тесею. — Д.Л..]. <...> Это место и до моего времени называется палестрой Керкиона <...>»31.

Относительно почитания Деметры в Мегаре Павсаний далее (1.39,5) пишет: «<...> город <...> был так назван при [доэллинском царе. — Д.Л.] Каре, царствовавшем на этой земле; они рассказывают, что тогда впервые у них были сооружены святилища Деметры, и люди называли их Мегарами. <...> А прежде он назывался Ниса».

По мегарской версии, первым иерофантом в Элевсине был, таким образом, сын Посейдона и Алопы. Погибнув, Алопа как бы разделила функции Персефоны, ибо оккультного Плутона публично зачастую именовали Посейдоном. Таблички из «микенского» Пилоса говорят о Посейдоне как о верховном боге, сходном с подземным Плутоном, однако вовсе еще не похожем на более позднего олимпийского Зевса. Мегарцы связывали с Элевсином такие древние мифы, какие позднее бытовали только в Аркадии.

В Аттике этому древнему мифу близок лишь цикл о Тесее; если мегарцы полагали родиной Деметры Аргос, то афиняне — Крит, где принял посвящение Тесей. Но в VI веке до Р.Х. афиняне уже давным-давно твердо усвоили мифологию Гомера и Гесиода, согласно которой Зевс, безусловно, главнее своих братьев и царит в одиночку. И если мегарцы почитали Гиппотоонта, сына подземной Алопы, как древнейшего иерофанта Элевсина, то у афинян эта Алопа была супругой элевсинского властителя полей, по имени Рар, а их трагический поэт Херил ок. 500 года до Р.Х. объявил первожреца Триптолема их сыном. Поля Рарион расположены возле дороги в Афины. Тем самым Мегара отсекалась уже и чисто географически32.

Наша реконструкция ночного ритуала опирается на все ступени архитектурного развития святилища, но прежде всего учитывает тот облик, какой оно имело с времен Перикла, то есть начиная приблизительно с 440 года до Р.Х. Тогда в западной части у колодца была площадка для открытых культовых танцев; в защищенной части существовали два двора, а также Дом посвящений — Телестерион. Особое место — «междворье» — было отведено для промежуточного эпизода. Третья оргия проходила в Телестерионе; Четвертая по содержанию повторяла другие, а физически представляла собой возвратный путь. Б 170 году от Р.Х. Марк Аврелий выстроил для каждого эпизода особый двор, так что в последний период рядом с Домом посвящений располагались четыре двора. Предшественником этих пяти «подмостков» вплоть до VII века до Р.Х. был один-единственный незащищенный двор юго-восточнее малого храма; Писистрат, возведя стену, защитил его и придал ему постоянную форму. Именно там проходили Первая, Вторая и Четвертая оргии, тогда как Третья первоначально разыгрывалась, вероятно, в преддверии храма, а позднее уже в Телестерионе.

Георгиос Милонас, последним ведший раскопки в Элевсине и пользовавшийся непререкаемым авторитетом, считает итоги раскопок на священном участке скудными с точки зрения содержательности: «хотя там был перевернут каждый камень», священное празднество и его культовый смысл остались неведомы. «С ранней юности, — пишет он, — я пытаюсь доискаться, что же там некогда происходило. Надежды таяли одна за другой, потому что каменных свидетельств не было. Много ночей я стоял на ступенях Телестериона, купаясь в волшебно-серебряном сиянии луны, и надеялся услышать голос посвященных, надеялся, что человеческая душа все же сумеет уловить искорку сокрытого от рассудка. Увы! Древность упорно хранит свою тайну; Элевсинские мистерии разгадать невозможно»33. А чтобы дать чувству хоть какую-то зацепку, он сравнивает их с воскресным причастием в Православной церкви.

По правде говоря, Милонас напрасно падал духом. Внешние свидетельства раскрывают многое — надо лишь знать их духовное окружение. Вполне обоснованно Милонас сетует только на то, что его жившие в прошлом веке наставники — филолог-классик фон Виламовиц и археолог Нильссон — были духовно далеки от сего предмета. И тот и другой при всей своей учености и славе страдали слепотой, что обнаруживается и в их суждениях о не столь древних и более доступных свидетельствах. Так, они писали объемистые труды о Платоне и древнегреческой религии, но сами не были ни мыслящими платониками, ни людьми мало-мальски религиозными. Милонас унаследовал их позитивистскую беспомощность, которая заметна и в его трактовке лишь иррационально любимых им таинств: например, он сравнивает начальное шествие мистов в Фалер, к морю, под возгласы «halade mystai», с нынешним автомобильным потоком в летний выходной день34 или же привлекает для сопоставления обряды Православной церкви (мы тоже находим это небесполезным), однако решительно отказывается обратиться за помощью к современной древним таинствам орфике вкупе с ее сохранившимися гимнами, ибо «орфики были шарлатанами» — оценка, заимствованная у Ульриха фон Виламовица, который был духовно глух к тому миру35.

Милонасу отнюдь бы не помешало наряду с блестяще проведенными раскопками изучить не только возникновение греческой и латинской литургии36, но воспользоваться и орфическими гимнами, которые почти на тысячу лет старше, как духовными провожатыми к таинствам; ведь их исключение равнозначно историческому подлогу. С освоением этих источников раскрываются многие другие, что мы надеемся показать, в частности, на примере нашей реконструкции мистерий.

Надписи

Некоторые надписи в Элевсине сообщают нам очень древние имена богов. Конечно, интерес представляют не все надписи; иные из них, относящиеся к поздней империи, содержат лишь сугубо частные факты. А вот имена богов всегда говорят весьма многое. Например, одна из древних надписей требует по обряду: «Козу купно для Деметры, Гекаты и Харит»37. Поскольку Элевсинии не допускали кровавых жертв, речь здесь идет, видимо, о примыкающем к ним открытом празднике Фесмофорий. Что же до таинства, то мы можем узнать из этой надписи по крайней мере имена божеств, причем особое внимание следует обратить на Харит, ибо они указывают на стилистику обрядов, которой была совершенно несвойственна жестокость прочих мистерий; мы называем эту стилистику «обращение к музам».

Другие надписи содержат указания на открытые военные игры, предварявшие таинства и тоже именовавшиеся Элевсиниями. Так, одна из надписей ок. 500 года до Р.Х. перечисляет жертвы, которые полагалось принести накануне этих игр: «Трехлетний бык обеим богиням [Деб и Коре] и Плутону Долиху; по одному барану Триптолему, Телесидрому [»священному бегуну», то есть Евбулею. — Д.Л.], Артемиде, Посейдону, Харитам, Гермесу и Гее»38. Тех же богов Аристофан рекомендует для поклонения женщинам на афинском празднике Фесмофорий39. Пятый гомеровский гимн VII века до Р.Х. относит такие военные игры не к сентябрю или октябрю, как сообщает надпись, а к весенним месяцам, видимо к февралю. Но маловероятно, чтобы они происходили дважды в году. Проведение игр весьма существенно с точки зрения духовного смысла мистерий, и в свое время мы остановимся на этом подробнее.

Первый двор внутреннего святилища располагал нижними и верхними подмостками. Внизу стоял «камень скорби», сиденье Деметры, перед которым плясала нагая служанка Ямба-Баубо. Вероятно, она выплясывала перемену обличий, движение вспять от человека и животного вниз к змее. Под конец у нее в руке было яйцо, которое она протягивала богине. Этот дар надлежало поместить в середину круглого камня со множеством выемок — для раздельного принесения в жертву всевозможного зерна. Лишь это яйцо вызывало у старухи улыбку.

Пещеры элевсинских Матерей

Пещеры элевсинских Матерей

Второй эпизод разыгрывался на подмостках возле холма, откуда дорога вела направо вглубь, к древним пещерам около заслоняющего их небольшого храма Диониса. Слева, уже на самих подмостках, стояла герма — четырехгранный каменный столп с головой Гермеса.

Остановки открытой Священной дороги из Афин — не доходя до первой речки Кефисс — являют параллельно этому поле Деметры, «skira» (отсюда мисты наблюдали танец Ямбы на мосту), а затем справа за речкой — камень Плутона (Зевса Мэлихия), опять-таки указывавший на небольшой храм перед древним двойным фотом. Наверху Пестрой горы находилось святилище Аполлона Хранителя Прямостоящего Образа Человеческого, и, как в Дельфах, оно имело связь с мастером превращений Дионисом. Возле гермы наша реконструкция мистерий помещает сцену бичевания, а в финале — висящий скелет.

Место бросания камней

Побиванию камнями как побочному действу отведено место на особом дворе, который император Марк Аврелий выстроил специально для этой цели в 170 году от Р.Х. Археолог Милонас называет это место, расположенное к северо-западу от Телестериона, западным двором40. Там было крутое возвышение, удобное для скатывания камней; внизу проходил глубокий ров — он защищал мистов, хотя они толком его не видели. Прежде, начиная с 540 года до Р.Х., роль подмостков, скорее всего, выполнял впоследствии срытый выступ холма у дороги, соединяющей дворы.

Обрядный характер побивания камнями удостоверяет священный обычай, существовавший, согласно Павсанию (II.32,2), в Трезене (Тройзене). Там почитали двух побиенных камнями девушек-критянок — Дамию и Авксесию, — в честь которых был установлен ежегодный всеобщий праздник под названием Литоболия, или «Бросание камней». Имена девушек недвусмысленно указывают на Деметру (Da-mater) и Персефону, которая в таинствах является и как Авксесия, «сияющая». Афиней Навкратийский (200 г. от Р.Х.) упоминает одноименный афинский праздник41; точно так же Гесихий (VI в. от Р.Х.) в своем лексиконе старинных слов толкует «balletys», или «броски», как название аттического праздника.

Если мистерия в целом, по Апулею (XI.21,7), есть «уподобление добровольной смерти», то, собственно, по-настоящему умирают, лишь покидая первый двор, после Первой оргии. Тогда Матерь полей, кормилица Деметра становится Антеей, «жуткой»; если ориентироваться по Гесиоду, Деметра здесь, видимо, отождествляется со своей матерью Реей.

Западный фронтон дельфийского храма Аполлона изображает швыряющих камни гигантов, которые пытаются штурмовать Олимп. Эта картина не раскрывает ничего касательно Аполлона, скорее она связана с «совладельцем» храма, Дионисом, и показывает, как поражают богов дня боги ночи, претворяющие в реальность угрозу дионисийских таинств; как говорит Апулей: «...весь звездный свод в Тартар низринет» (II.5,4). Царица подземного мира является людям противоположным образом — так, безвестный Филокос молит Деметру Антею: «Верни Персефону обратно, под звездные своды!»42

Места, где происходили оргии

Со времени Писистрата Вторая оргия разыгрывалась в старом дворе перед храмом Владычицы, Анактороном, где в древнейшую эпоху совершались все фазы мистерий; мы назовем его внутренним двором. Открытый портик с восточной стороны здания первоначально, по-видимому, служил подмостками. В 596 году до Р.Х. Солон перенес вход Дома посвящений на северную сторону, куда подходила Священная дорога из Афин. Таким способом он «отключил» вторую Священную дорогу, из Мегары. Шестьдесят лет спустя Писистрат уже мог не опасаться конкуренции; расширив здание, он развернул его в прежнем направлении, приблизительно по оси восток — запад. Лишь святая святых, Анакторон, сохранил ту же форму и положение, что и при Солоне. В 440 году до Р.Х. Перикл только еще раз увеличил Дом посвящений.

Мы пытаемся описать обряд так, как он мог проходить в постройках эпохи Перикла. Вторая оргия имела место во внутреннем дворе шириной 70 м и глубиной 30 м и на подмостках в форме возвышенного портика шириной 50 м и глубиной 12 м, где с 310 года до Р.Х. находилось двенадцать колонн43. При Писистрате во внутреннем дворе были воздвигнуты два алтаря — по одному «для матери и для дочери»; Перикл эти алтари убрал. Поскольку необходимо было пространство для мистов, жертвоприношения целиком переместились на площадку перед зданием.

Соответствующая остановка на Священной дороге, возле Рэт, напоминала о войне элевсинцев с афинянами, в которой обе воюющие стороны потеряли своих царей.

Третья оргия до Солоновой перестройки святилища примерно с 600 по 596 год до Р.Х. происходила, как и все прочие оргии, в единственном дворе перед древним Анактороном. Прежде всего Солон выстроил для мистов закрытый зал, Телестерион, который и предназначался для Третьей, самой сокровенной оргии. И новый Анакторон примыкал к внутренней стороне его заднего фасада. Обойти зал вдоль стен стало невозможно. Стало быть, как и раньше, процессия должна была двигаться вокруг здания снаружи, и этот этап был своего рода прологом, пока около 440 года до Р.Х. Перикл не выстроил огромный Телестерион, где Анакторон занял срединное положение. Теперь шествие снова могло войти в состав Третьей оргии. Такой вид постройки святилища сохраняли вплоть до их окончательного разрушения в 396 году от Р.Х.

Внутренность Анакторона ни разу не подвергалась изменениям. От начала и до конца там располагался очень низкий круглый жертвенник из кирпича, точь-в-точь такой же, как домашний очаг микенской знати II тысячелетия до Р.Х. На протяжении эпох на этом алтаре во время Третьей оргии горел огонь, в котором мальчик-прислужник курил ладаном.

Священная дорога с ее молотильным двором, деревом гнева и «часовней» (жертвенником) Триптолема свидетельствует о содержании Третьей оргии. А открытый для всех костер на площадке для танцев был предвестником сокровенного огня в Анактороне. Тайное жертвоприношение животного и тем более человека совершенно исключено, ведь и в преддверии святилища сжигали только хлебные лепешки.

О Четвертой оргии многое можно узнать опять-таки из истории поздних построек: после набега костобоксв, разрушивших весь храмовый комплекс, император Марк Аврелий (161 —180) в 170 году от Р.Х. отстроил не только западный двор для побивания камнями, но и высокую террасу за Телестерионом. Эта дополнительная площадь для собраний подтверждает, что Четвертая оргия разыгрывалась не в Телестерионе — император праздновал ее наверху.

Небольшие храмы — Их 14 м и 18 х 25 м — подкрепляют наше толкование роли террасы. Археологи связывают эти храмы с императрицами Фаустиной и Сабиной44. Еще гораздо раньше обе они были обожествлены как «новые Деметры». Со 140 года Фаустине был посвящен храм на Священной дороге в Риме; элевсинский ее храм выходил на конечную, внутреннюю часть Священной дороги, где мисты от веку лицезрели Промежуточную оргию. Храм смотрел на вынужденно узкую (20 м), зато очень длинную новую террасу. Возле этого здания сидела она во время Четвертой оргии как «примиренная Деметра», в белых одеждах, встречая мистов и посылая в мир Триптолема, героя-земледельца.

С Перикловой эпохи эта сцена происходила в верхней части внешнего двора, справа, перед древней пещерой. Процессия выходила из Телестериона через портик главного, восточного фасада и возвращалась туда же, где ее встречала примиренная уже Деметра; мисты тем временем стояли в нижней части двора.

В остановках Священной дороги из Афин Четвертая оргия никак не отражалась; по этой дороге мисты разве что возвращались утром после таинств из Элевсина домой. Впрочем, и на обратном пути остановки Священной дороги не могли оставить их равнодушными — вот так же и Четвертая оргия, которая опять вела мистов по «театру» трех предшествующих оргий, как бы собирала душевные их плоды.

Римские властители Строили в святилище «обеих богинь» Элевсина всегда по приказу властителей. Последними из греков, как сообщает римлянин Витрувий (VII.17), были Перикл (ок. 430 г. до Р.Х.) и Деметрий Фалерский (ок. 310 г. до Р.Х.). Спустя 300 лет их примеру последовали римляне: Аппий Клавдий Пульхр, консул 54 года до Р.Х. На следующий год, став проконсулом Ахайи, он планировал выстроить величественные пропилеи (преддверие), ведущие на священную территорию; об этом мы узнаём из надписи на постройке. Однако же план Пульхра, согласно завещательному распоряжению, лишь много лет спустя осуществил его племянник. То, что мы видим ныне, создано Марком Аврелием. Цицерон, который в 51 — 50 годах до Р.Х. был проконсулом Киликии, одновременно имея и административную власть над Афинами, соперничал со своим предшественником Клавдием Пульхром, когда вознамерился пожертвовать аналогичное преддверие Платоновой Академии. Так он, во всяком случае, писал в Рим своему другу Помпонию Аттику45; но выполнить это намерение Цицерон не успел. Тридцатью пятью годами раньше, в 86 году до Р.Х., во время войны с Митридатом Сулла взял Афины, союзные Митридату, перебил население и наряду со многими другими архитектурными сооружениями разрушил и Академию. А ведь для образованных римлян вроде Цицерона только она и была сравнима со святилищем элевсинских «обеих богинь». Элевсин Сулла пощадил. Как сам этот факт, так и сопоставление с Академией показывают, сколь высокое место занимало элевсинское святилище в римском сознании.

Издатель Цицерона, Тит Помпоний Аттик, настоятельно советовал великому писателю к&к проконсулу провинции Ахайи в 57 году до Р.Х. освободить Элевсин от действующего повсюду в Римском государстве запрета на ночные культы, причем не просто смотреть сквозь пальцы на их отправление, но отменить запрет официальным распоряжением. Принятый в 186 году до Р.Х. закон «Senatus consultum de bacchanal ibus» (Постановление сената о вакханалиях) разрешал только пятерым мужчинам или семи женщинам устраивать ночное таинство без присутствия заранее приглашенного платного римского магистрата. Цицерон так ответил другу Аттику: «<...> если твои любимые Афины, по моему мнению, создали многое исключительное и божественное и сделали это достоянием человека, то самое лучшее — те мистерии, благодаря которым мы, дикие и жестокие люди, были перевоспитаны в духе человечности и мягкости, были допущены, как говорится, к таинствам и поистине познали основы жизни и научились не только жить с радостью, но и умирать с надеждой на лучшее»46.

Поскольку после персидских войн афиняне решили впредь не допускать варваров в Элевсин47, Цицерон оправдывал силой введенный здесь Римом в 146 году до Р.Х. обычай считать римлян, говорящих по-гречески, эллинами. Знание греческого было необходимо оттого, что вне языкового понимания мистерии оставались практически непостижимыми, ибо, согласно Плутарху (ок. 45 — ок. 125), они состояли ни много ни мало из трех элементов: dromena, или действий, для чего требовалось знание соответствующих мифов; legomena, или речей, и deigny-тепа, или «явленных» символов48.

Чужеземные властители не всегда относились к Элевсинским мистериям с тем благоговением, которое было свойственно проконсулам Клавдию Пульхру и Цицерону. Когда в сентябре 335 года до Р.Х. Александр Великий разрушил город Фивы, элевсинский иерофант имел мужество в знак протеста отменить таинства, но уже спустя тридцать лет (в 304 году до Р.Х.) афиняне уступили самым что ни на есть святотатственным притязаниям «погубителя городов» Деметрия касательно мистерий. Ведь в 323 году, после смерти Александра, Афины взбунтовались против македонского наместника Кассандра, однако не смогли противостоять его превосходящим силам и обратились за помощью к Деметрию, который привел флот и пешие войска из Сирии и Киликии. Сразу же по прибытии он расположился на акрополе, в храме девы Афины. Народ волей-неволей постановил: «Все, что ни повелит царь Деметрий, да будет непорочно в глазах богов и справедливо в глазах людей»49. После того как был избран на Истме «вождем Эллады», Деметрий в апреле направил в Афины послание, из которого Плутарх приводит следующую выдержку: «<...> немедленно, как только прибудет, желает пройти посвящение в [Элевсинские. — Д.Л.] таинства, причем весь обряд целиком, от нижней до созерцательной ступени, намерен постигнуть сразу». Это требование шло вразрез со священными законами святыни, которые позволяли проводить Малые мистерии только в феврале, а Великие — только в сентябре—октябре, притом лишь через полтора года после Малых.

В начале апреля послание Деметрия огласили в народном собрании, и один только элевсинский жрец-дадух — звали его Пифодор — рискнул возразить, но безуспешно. По предложению некоего Стратокла собрание решило переименовать текущий месяц мунихион (апрель) сначала в анфестерион (февраль), а затем — в боэдромион (октябрь). Стало быть, в угоду Деметрию Великие и Малые мистерии отпраздновали разом и не ко времени. Деметрий принял звание эпопта, или «созерцателя», которое приобреталось обычно de facto, большей частью лишь после повторного участия и без права титулования. Тогда-то Филиппид написал в укор автору предложения: «Годичный целый срок в единый месяц сжал», а о царе: «Святой акрополь наш в харчевню превратив, к Афине-деве в храм распутниц он привел»50. Это самопоругание Афин случилось в 304 году до Р.Х.; Рим не совершал там столь тяжких святотатств.

Первым могущественным римским властителем, явившимся в Элевсин, был Сулла, который побывал там в 85 году до Р.Х., во время войны с Митридатом, на обратном пути в Италию. Через семь лет (в 78 году до Р.Х.) полководец скончался. Плутарх рассказывает: когда Сулла разорил всю Азию, Эфес, Дельфы и Афины, «его посвятили в [Элевсинские. — Д.Л.] таинства, и он забрал себе [в Афинах. — Д.Л.] библиотеку теосца Апелликона, в которой были почти все сочинения Аристотеля и Теофраста, тогда еще мало кому известные. Когда библиотека была доставлена в Рим, грамматик Тираннион, как рассказывают, многое привел в порядок, а родосец Андроник, получив от Тиранниона копии привезенных книг, обнародовал их и составил указатели, которыми пользуются и поныне. Старшие же перипатетики сами по себе были, видимо, людьми умными и учеными, но из сочинений Аристотеля и Теофраста знали, кажется, немногое, и то не слишком хорошо, потому что наследство скепсийца Нелея, которому Теофраст оставил свои книги, досталось людям невежественным и безразличным к науке»51. Ученый римский грек Тираннион в 55 году до Р.Х. выкупил их из наследства диктатора у сына Суллы Фавста. Только через пятьдесят лет после смерти Суллы, при Августе, можно было свободно купить их и прочесть. Судьба этих свидетельств о школе великих философов связана с Элевсиниями потому, что сам Платон сравнивал свою школу с Великими мистериями как с внутренне наиболее родственным им духовным институтом, и потому, что его ученик Аристотель посвятил этим таинствам отдельный труд, ныне, увы, утраченный.

Правители Аттики, судя по всему, отношения к Элевсинским мистериям не имели; в эту категорию попадают и противник Суллы Митридат VI Понтийский, и римляне Марий (158—86 до Р.Х.), Помпеи (106—48 до Р.Х.), Цезарь (102—44 до Р.Х.), Антоний (ок. 83 — 30 до Р.Х.) и, как ни странно, даже умница Тиберий (42 до Р.Х. — 37 от Р.Х.). Его предшественник Октавиан, которого весь мир называет ныне императором Августом (44 до Р.Х. — 14 от Р.Х.), при первой же возможности, то есть сразу после морской победы над Антонием (2 сентября 31 г. до Р.Х.), принял в Элевсине посвящение в законные сроки52.

Нам неизвестно, был ли император предварительно, как полагается, посвящен в Малые мистерии; это маловероятно. Позднее он весьма вольно обращался со сроком Великих мистерий. Так, летом 19 года до Р.Х., отдыхая на Самосе, где его посетило посольство индийского царя Пора, он решил показать чужеземцам нечто особенное, причем такое, что бы они сумели оценить; он, конечно, имел в виду высокообразованного брахмана (по-гречески гимно-софиста) Зармара. Август повез Зармара в Афины и распорядился летом отпраздновать Элевсинии. Вскоре после этого Зармар взошел на собственноручно сложенный костер и совершил акт самосожжения. Надпись на его надгробии гласит, что, поступив так, он достиг бессмертия53. Индус прозрел таким образом высокий дух этих таинств и удостоверил, что их цель раскрывается в огне, а искомый результат есть бессмертие. Только насильственная жестокость поступка Зармара безусловно в корне противоречила греческому и особенно элевсинскому «обращению к музам»; кроме того, как говорит Платон54, закон Элевсинских таинств запрещал самоубийство.

Император Тиберий Клавдий (41 — 54), проводя политику религиозной централизации, пытался перенести в Рим и Элевсинии55, однако безуспешно; лишь позднее это осуществил Адриан. Стоик Эпиктет (50—120) — до 92 года он преподавал в Риме, а затем, отправленный Домицианом в ссылку, в Никополе, на западе Греции, — выступал против такого переноса, имея перед глазами пример Адриана, в уста которого он вкладывает следующие слова: «В Элевсине есть Священное здание; и здесь [в Риме. — Д.Л.] тоже теперь есть такое. Там есть иерофант — и здесь я [император. — Д.Л.] тоже назначу кого-нибудь. Там есть вестник — я тоже найму вестника. Там есть дадух — и у меня будет дадух. Там есть факелы — здесь тоже. Звуки опять-таки будут одинаковые. Чем же тогда отличается происходящее здесь от происходящего там? — [Эпиктет:] Безбожник! К чему все это, если дело происходит не в надлежащее время и не в надлежащем месте? Только после надлежащей жертвы, после надлежащих молитв и только если человек заранее полностью осознает, что приближаются священные встречи, притом священные с древнейших времен, — только тогда от таинств есть польза»56.

Среди многочисленных императоров, посещавших Грецию после Августа, в Элевсине не побывал матереубийца Нерон, который путешествовал по Элладе в 66 году. Вероятно, он страшился «обеих матерей» и предостережения элевсинского вестника, адресованного мистам, которые виновны в кровопролитии. Так или иначе, Нерон объехал Элевсин стороной, тогда как в других местах появился, а праздники самых разных сроков повелел совместить в один год57. Флавии — Веспасиан, Тит и Домициан, — а после них Нерва и Траян интереса к мистериям не выказывали.

Адриан (117 — 138) совершал таинства сам как иерофант, признанный Элевсином, — сначала там же, в Элевсине, а на склоне лет — дважды (в 131 и 137 году) на своей вилле в Тиволи. B том году он, занимая пост командующего афинским гарнизоном, или архонта, принял великие посвящения58; повторно он принял их, уже став императором, в 135 году59, но не в 128 году во время визита в Афины, поскольку этот визит состоялся не в надлежащем месяце. Адриан лишь распорядился тогда строить названные его именем новые городские кварталы к юго-востоку от акрополя, а на Священной дороге — мост через Рэты.

Элевсинские надписи свидетельствуют, что иерофант Леосфен — вопреки уставу он называет свое имя — после Адриана за один год на двух празднествах раздельно посвятил императоров Антонина Пия (138 —161) и Луция Вера (161 —163), которого принял также в родовой союз Евмолпидов; вероятно, это означает, что Луций Вер был наделен званием иерофанта. То же самое произошло, наверное, и с императором Коммодом (180—192), ибо элевсинская надпись гласит: Меммий в жреческом сане эпибомия участвовал в посвящении императоров Луция Вера, Марка Аврелия и Коммода60. Итак, после Траяна все приемыши-императоры становились элевсинскими адептами, а следом за императорами в Элевсин потянулось великое множество людей, подобного которому не было никогда — ни до, ни после.

Последние строительные работы и расширение святилища предпринял император Марк Аврелий (161 —180). Балканские варвары-костобоки вторглись в 166 году от Р.Х. в незащищенное святилище, разграбили и сожгли храмы. Император восстанавливал, расширял и укреплял их вплоть до 174 года. Как раз в то время возникли ворота, арку которых по сей день украшает скульптурная голова Марка Аврелия. Размером они меньше прежних пропилеев и стоят на их месте. Внутри к давним постройкам добавились два новых двора и два отдельных храма — знаки проникновения сюда императорского культа. Государство открыто проникло во владения богов; впрочем, тогда это не считали ни столь щекотливым, ни предосудительным, как полагаем мы теперь. Император обеспечивал целостность государства и терпимость в сфере сосуществования всех языческих культов.

Отстроив новый Телестерион, Марк Аврелий принял там в 176 году посвящение в Великие таинства и удостоился жреческого сана литобол («бросатель камней»). Кроме того, император сделался главой одного из двух семейств элевсинских жрецов — кериков, или вестников-глашатаев, что, возможно, сопровождалось дополнительными, чрезвычайно сокровенными посвящениями. Далее, он — второй и единственный после Адриана властитель, — как и иерофант-глава второго жреческого семейства получил право доступа во внутреннее помещение, Анакторон61. Таким образом он сосредоточил в своих руках власть обоих верховных жрецов, что противоречило законам здешнего культа. И сколь ни ценим мы этого императора, неоспоримо, что в Элевсине он преступил священный кодекс. Подлинное несчастье явилось в лице его сына, императора Коммода (176—192), человека взбалмошного, сумбурного, который присвоил все отцовы почести и тем самым сделал упадок святыни достоянием гласности.

Уже говоря об Адриане, отличавшемся большой умеренностью, христианин и чркдый всякого фанатизма Ориген (185—254) вопрошал: «Что же за бог был этот дружок божественного императора, по имени Антиной, в честь которого назван город в Египте, а вдобавок под его именем и защитой проводятся мистерии, дающие прорицания?» Когда Антиной утонул в Ниле, Адриан установил его бюст в преддверии элевсинского Телестериона. Ориген продолжает: «Шайка обманщиков, желая выслужиться перед царем или князем, как будто бы подняла этого [Антиноя. — Д.Л.] до бога»62. А Коммод, когда выступал в таинствах в той же роли, что и его отец, якобы не просто грозил некоему человеку мечом, как положено по обряду Третьей оргии, но убил его по-настоящему и нарочно63.

«Солдатские» императоры, сменившие Коммода, в Элевсине уже не появлялись. Вместе со своими армиями они отдавали предпочтение претендующим на исключительность персидско-парфянским мистериям Митры. Впоследствии благоволил Элевсинским таинствам лишь образованный Галлиен (253—268). Духовная субстанция священного места к тому времени уже разрушена. Даже общая реставрация при Диоклетиане (284—305) уже не привлекла туда большого наплыва паломников.

О распущенности жречества рассказывает позднеязыческий автор Евнапий около 400 года от Р.Х. в своем труде «Жизнеописания философов и софистов» (7,3). Мистерии Митры, пишет он, имели высшую степень, которая именовалась «отец», и запрещали ее носителю посвящение в другие таинства; это правило нарушил последний элевсинский иерофант, сделавший себя главою обоих культов. Для низших степеней посвящения культ Митры тоже отгораживался от иных культов, равно как иудаизм и христианство.

Последним властителем, определенно принявшим посвящение в таинства Митры как один из «отцов» и, вероятно, в Элевсинские мистерии тоже, был Юлиан Отступник (355—363). Письма императора и вышеупомянутый Евнапий из Сардов (345—414) рассказывают, что по-христиански воспитанный в доме Константина Великого Юлиан девятнадцати- или двадцатилетним юношей (351 г.) был посвящен в Эфесе своим учителем, философом Максимом, в приватные таинства Гекаты. Такие проводившиеся в узком кругу празднества называли теургиями. Юлиан жил в Эфесе среди философов-неоплатоников, для которых Ямвлихов «Комментарий к «Халдейским оракулам»» играл роль Евангелия. Все совершавшиеся в ту пору таинства — в честь Кибелы, Вакха, Исиды или Митры — эти неоплатоники воспроизводили в малом масштабе. Лишь Элевсин был для них светочем слишком далеким. Хотя Юлиан впоследствии и называл Ямвлиха своим иерофантом, его преемника, философа Сократа — своим дадухом, а философа Максима — своим мистагогом64, это была уже чисто платоническая фигура речи, не имевшая никакой связи с культом.

Если Юлиан не принял посвящение в таинства Митры в Эфесе, то уж наверняка был посвящен в Паризиях, куда его направили в 355 году наместником в звании цезаря. Начиная с 360 года в письмах он называет Гелиоса-Митру своим заступником. В сан общеимперского «отца» его возвели в 361 году, когда он уже был константинопольским самодержцем. У себя во дворце Юлиан ежедневно отправлял культ Митры как литургию — то в качестве священнослужителя, то в качестве слушателя65.

С мая по октябрь 355 года он, однако же, учился в Афинах и нашел там наставников, связанных с Элевсином. Один из них, Гимерий из Прусы, был женат на дочери тогдашнего дадуха. Любознательный Юлиан, разумеется, свел знакомство со всеми элевсинскими сановниками; по косвенным данным — с иерофантом в том числе. Ведь когда пятью годами позже Юлиан выступал против своего правящего кузена Констанция II, он пригласил элевсинского иерофанта в Паризии, чтобы посоветоваться с ним как с оракулом, а затем взял его с собой в поход до самого Нэсса (Ниша в современной Сербии). Там их застала весть, что Констанций скончался и двор признаёт Юлиана августом, или самодержцем. После этого новый император отослал иерофанта с многолюдной почетной свитой назад в Элевсин66. И если Юлиан был посвящен в таинства Митры лишь в Паризиях, то напрашивается предположение, что в октябре 355 года он стал элевсинским мистом.