Ричард Ли, Майкл Бейджент
ЦЕПНЫЕ ПСЫ ЦЕРКВИ:
Инквизиция на службе Ватикана

глава вторая
НАЧАЛО ИНКВИЗИЦИИ

В то же время, когда войска крестоносцев осаждали катарские крепости и города с проживающими в них катарами, произошло еще одно событие. Хотя оно и было внешне менее грандиозным, менее драматичным, менее эпичным, ему суждено было иметь даже большее значение для истории христианства, далеко выходящее за границы Южной Франции тринадцатого века. Его влиянию суждено было распространиться по всему христианскому миру, сформировать существенные стороны западной истории и культуры и докатиться до наших дней.

Летом 1206 года, спустя полтора года после того как впервые прозвучал призыв о крестовом походе против альбигойцев, епископ Осмы, что на северо‑востоке Испании, возвращался через Южную Францию после своего визита в Рим. В путешествии его сопровождал некто Доминик Гусман, помощник настоятеля монастыря в Осме. Доминику, сыну знатного кастильца, было в ту пору около тридцати шести лет. Десять лет он учился в университете Валенсии и прославился своими ораторскими навыками и проповедническим даром. Тремя годами ранее, в 1203 году, он совершил свою первую поездку во Францию, и угроза, которой подвергала там устои Церкви катарская ересь, вызвала у него праведное возмущение.

Оно усилилось от его второй поездки. В Монпелье он вместе с епископом встретился с местными папскими легатами, которые только и говорили что о «заражающей» регион ереси. Дабы уничтожить заразу, Доминик и епископ замыслили амбициозный проект. Епископу, однако, суждено было умереть через год, и этот проект пришлось воплощать Доминику одному. Если уместно использовать в данном случае слово «честь», то ему суждено было удостоиться этой чести. Катары успешно вербовали себе сторонников по большей части с помощью странствующих проповедников, которые снискали уважение своей образованностью, красноречием и познаниями в теологии. Но они также снискали уважение своим поведением – своей очевидной бедностью и простотой, своей честностью и неподкупностью, своей ревностной приверженностью к тому аскетизму, который традиционно ассоциировался с самим Иисусом и его апостолами. Церковь не могла соперничать с ними в этих признанных «христианских» добродетелях. Верхушка церковной иерархии вела жизнь, которая своей пышностью, роскошью, сибаритством и бесстыдной расточительностью едва ли походила на какой‑либо признанный библейский пример.

С другой стороны, местные священники, хотя и достаточно бедные, были вместе с тем ужасающе невежественными и необразованными, мало на что способными, кроме того, как наскоро служить мессу, и, конечно же, были неподготовленными для ведения теологических споров. Жизнь монахов по‑прежнему ограничивалась пределами их монастырей, где они отдавали свое время преимущественно физическому труду, религиозным службам или молитвенному созерцанию. Те немногие из них, кто обладал какой‑либо ученостью, не имели возможности передавать ее миру за пределами монастырских стен. Доминик принялся исправлять эту ситуацию и, как он полагал, бить катаров их же оружием.

Он организовал обширную сеть странствующих монахов, или братьев, – людей, которые не замыкались в стенах аббатства или монастыря, а бродили по дорогам и селениям округи. В отличие от церковных иерархов, братья Доминика расхаживали босиком и жили просто и скромно, тем самым являя пример строгости и аскетизма, требовавшихся от ранних христиан и которому следовали Отцы‑основатели Церкви. Более того, странствующие монахи Доминика были образованными, искусными в ведении ученого спора, способными вовлечь катарских проповедников или кого угодно в «теологические состязания». Их одежда могла быть простой, а ноги босыми, но с собой они всегда носили книги.

В прошлом другие клирики выступали за ученость ради нее самой или сохранения и монополизации знания Римом. Доминик стал первым деятелем в истории Церкви, который отстаивал образованность и эрудицию в качестве неотъемлемого средства и инструмента проповедника.

Во время обряда канонизации, последовавшего за его смертью, у тех, кто знал его лично или наблюдал его в служении, были взяты и записаны показания. Из них складывается нечто вроде его портрета.

Доминик описывается как худощавый мужчина, который без устали молился по ночам и часто при этом плакал. Днем он устраивал публичные сборища, которые давали ему возможность проповедовать против катаров, и нередко разражался слезами во время проповеди. Он неутомимо предавался аскезе и умерщвлению плоти. Молясь, он нередко бичевал себя железной цепью, которую носил на ногах. Он не расставался с грубой власяницей, пестрящей заплатами. Он никогда не спал на постели, только на земле или на досках. В то же время он был не лишен особого рода тщеславия. Судя по всему, он ясно сознавал свой образ аскета и не удерживался от того, чтобы подкрепить его, прибегая к некоторым слишком человеческим, мало подобающим святому хитростям и уловкам.

Например, подходя к харчевне или постоялому двору, где он намеревался провести ночь, он сперва делал остановку у ближайшего источника или родника и вдосталь утолял жажду, в то время когда никто не видел. Оказавшись в заведении, он укреплял в глазах постояльцев свою репутацию человека, ведущего строгий и аскетичный образ жизни, почти не прикасаясь к воде. Еще в 1206 году – во время своей поездки через Францию с епископом Осмы и за два года до объявления крестового похода против альбигойцев – Доминик основал монастырь в Пруле. Среди папских легатов, с которыми ему довелось познакомиться, был Пьер де Кастельно, убийство которого в 1208 году спровоцировало крестовый поход. Речь, которую Доминик якобы произнес в Пруле вскоре после вспыхнувшей вражды, проливает некоторый свет на особенности его менталитета:

«Уже многие годы я пою вам сладостные слова, проповедуя, увещевая, плача. Но, как говорят в моей стране, там, где не действует ласка, подействует таска. Теперь мы призовем на вас воинов и прелатов, которые, увы, соберутся вместе против этой страны… и заставят многих людей умереть от меча, превратят в руины ваши башни, опрокинут и разрушат ваши стены и обратят всех вас в рабов… Сила дубинки восторжествует там, где ничего не смогли поделать ласковые слова».

Мало сведений о том, какое именно участие принимал Доминик в кампании против катаров. Представляется очевидным, однако, что он двигался вместе с передовыми отрядами армии крестоносцев, действуя на основе полномочий, полученных от столь же фанатичного папского легата Арнольда Альмарика, аббата Сито, который отдал приказ об истреблении всего населения Безье, руководствуясь тем, что «Господь признает своих». Даже самые большие апологеты Доминика из числа его биографов признают, что от него часто требовалось выносить приговор подозреваемым в катарской ереси, возвращать их в лоно Церкви или – если это не удавалось сделать – предавать их огню. На его глазах сожгли огромное число еретиков, и, по‑видимому, он довольно легко примирил свою совесть с их смертью.

Неудивительно, что Доминик сделался близким другом, доверенным лицом и советником безжалостного военного руководителя крестоносцев Симона де Монфора и сопровождал того в его кровавом походе. В течение какого‑то времени в 1213 году, когда де Монфор квартировал в Каркассоне, Доминик служил помощником епископа города. Считается также, что он находился с армией в сражении при Мюре, где его проповеди помогли воодушевить солдат де Монфора на победу над королем Арагона. В 1214 году Симон де Монфор передал Доминику «доход» от по крайней мере одного только что взятого города. Доминик также крестил дочь Монфора и совершал обряд бракосочетания его старшего сына с внучкой французского короля.

К тому времени деятельность Доминика и его связь с Симоном де Монфором превратили его в нечто вроде знаменитости среди крестоносцев. Так, в 1214 году богатые католики – граждане Тулузы передали в дар три здания (одно из которых все еще стоит) ему и его ордену братьев‑проповедников. Годом спустя он расстался со своим первоначальным намерением учредить свой орден в Каркассоне, видимо, из‑за слишком недоброжелательной, даже откровенно враждебной критики. Вместо этого он переехал в Тулузу, и именно в этих пожалованных ему зданиях был создан орден доминиканцев, хотя пока и неофициально.

Позже в 1215 году Доминик отправился в Рим и присутствовал там на IV Латеранском соборе. На этом соборе папа Иннокентий III повторил настойчивые утверждения Доминика о необходимости теологических штудий в любом проповедовании веры. Папа также дал согласие на официальное учреждение ордена доминиканцев, но скончался прежде, чем это было осуществлено.

В декабре 1216 года доминиканцы были официально признаны новым понтификом Гонорием III. К 1217 году первые доминиканцы в Тулузе спровоцировали такую волну враждебности, что вынуждены были на время «исчезнуть». При этом они стали расселяться по обителям далеко за чертой своего города – например, в Париже, Болонье и различных местностях Испании. В орден теперь активно вербовали учителей, и были выпущены правила, касавшиеся обучения и бережного обращения с книгами. В каждой обители доминиканцев имелся свой собственный преподаватель, присутствие на занятиях которого было делом обязательным. В то же время доминиканцы вели некую деятельность, которая породила к ним такую ненависть со стороны граждан Каркассона, а затем Тулузы, – они шпионили, занимались доносами и сбором компрометирующих сведений. Занимаясь подобными делами, доминиканцы демонстрировали свою необходимость для Церкви. «Отряды» странствующих братьев, бродящих по дорогам округи, идеально подходили для сбора информации.

В 1221 году Доминик умер от лихорадки в Болонье. Ему было чуть больше пятидесяти, но казалось, что он полностью истощил свои силы неуемным фанатизмом. Начатое им дело, однако, быстро расширялось. На момент его смерти существовало уже около двадцати обителей доминиканцев во Франции и Испании. Члены ордена были известны не только проповедями, но и активным и ревностным штудированием теологии. К 1224 году по меньшей мере 120 доминиканцев изучали теологию в Париже. К 1227 году папа начал обращаться к ним за помощью в «делах веры». По специальному поручению понтифика они все чаще стали заниматься выискиванием и преследованием еретиков, и их усердие в таких делах делало их еще более незаменимыми для Церкви.

В 1234 году Доминик был официально канонизирован (как могло бы показаться сегодня, в неподобающей спешке). Возможно, мало найдется святых, чьи руки были бы настолько обагрены кровью. Ко времени, когда Доминик «пришел к своей награде» (что бы это ни значило), его орден исчислялся почти сотней монастырей. Доминиканцы устраивали свою деятельность с таким упором на дисциплину и послушание, который сегодня может ассоциироваться с некоторыми сектами и культами. Вступив в орден, человек «умирал» для родственников и мира. В одном случае, согласно агиографическим описаниям, знатная римская семья попыталась вызволить своего сына из когтей ордена. Юношу отправили в другой монастырь доминиканцев, подальше от Рима. Его семья последовала за ним. Когда он переправился через реку, на другом берегу появились его родственники. В этот момент река чудесным образом разлила свои воды, вздыбилась и стала непереходимой. Юноша остался доминиканцем.

Искоренение ереси

В 1233 году один из друзей Доминика взошел на Престол святого Петра под именем папы Григория IX. Он‑то и инициировал процесс, который год спустя завершился канонизацией Доминика. Одновременно, 20 апреля 1233 года, новый понтифик издал буллу, которая возлагала на доминиканцев особую задачу по уничтожению ереси. Обращаясь к своим епископам, папа писал:

«Видя, что вы поглощены вихрем забот и с трудом можете дышать под гнетом тяготящих вас тревог, мы находим полезным облегчить ваше бремя, чтобы вы могли легко переносить его. Поэтому мы решили послать братьев‑проповедников против еретиков Франции и прилегающих провинций и умоляем и призываем вас, приказываем вам… принять их дружески… и оказывать им в том помощь, дабы они могли хорошо исполнять свою службу».

Двумя днями позже папа адресовал вторую буллу непосредственно доминиканцам:

«Поэтому вам… дается власть… навсегда лишать духовных лиц их бенефиций и преследовать их и всех других судом, безапелляционно, призывая на помощь светскую власть, если в том встретится надобность».

Далее папа объявлял об учреждении постоянного трибунала с монахами‑доминиканцами в качестве его членов. Так фактически была создана инквизиция.

Механизм был запущен год спустя, в 1234 году, в Тулузе, где были назначены два официальных инквизитора. Любопытно отметить, что их деятельность, согласно папской булле, была первоначально направлена против духовных лиц – свидетельство того, что многие римские священники в действительности тайно сочувствовали катарам. Благодаря папскому эдикту инквизиторы‑доминиканцы получали законные полномочия признавать виновными предполагаемых еретиков без какой бы то ни было возможности апелляции – и, таким образом, по сути дела, выносить без долгих разбирательств смертные приговоры. Сжигание еретиков было, конечно, делом не новым. Симон де Монфор и его армия охотно практиковали это с начала крестового похода против альбигойцев в 1209 году. Его действия, однако, были действиями жестокого военного командующего, каравшего по своей собственной инициативе, насаждавшего свой вариант военного суда на завоеванной территории и поступавшего со своими врагами так, как он считал нужным. Теперь же, с папского благословения, механизм массового истребления инакомыслящих был поставлен на официальную законную основу, с формальной санкцией и мандатом, исходящими напрямую от самой высокой власти в католическом мире. Неизбежно, если учесть природу и масштаб затронутого при этом административного аппарата, возникали помехи. Многие клирики завидовали неожиданному могуществу доминиканцев и вместе с тем выказывали некоторую долю сочувствия к катарам, если и не с теологических, то с гуманистических позиций. Неудивительно также, что возникало смешение властных полномочий между инквизиторами и местными епископами. Папа утверждал, что облегчит бремя епископов. На практике же он обходным путем отбирал у них некоторую часть их церковных полномочий, что породило разного рода разногласия, подчас даже открытое негодование. Некоторые епископы настаивали, чтобы требовалось их участие в деле, прежде чем могли осудить еретика. Другие высказывали притязание на право изменять приговор. Иные требовали себе инквизиторских полномочий. В ходе тринадцатого столетия ревности и антагонизму между инквизиторами и епископами суждено было порой принимать острую форму. В теории инквизиционным трибуналам полагалось быть простым дополнением к епископальному трибуналу. На деле же власть епископов постепенно подрывалась. В 1248 году Собор был вынужден угрожать епископам недопущением их в их собственные церкви, если они не будут соглашаться с приговорами, выносимыми инквизицией. В 1257 году папа Александр IV сделал инквизицию независимой, устранив необходимость для нее консультироваться с епископами.

Наконец, в 1273 году папа Григорий X предписал, чтобы инквизиторы действовали во взаимодействии с местными епископами, разделяя с ними власть и ответственность; и впредь это постепенно сделается нормой. Для первого поколения инквизиторов жизнь была не всегда легкой. Иногда она давала обильную возможность, чтобы вкусить от несчастий и тем прославить себя. Например, Гийом Пелиссон, уроженец Тулузы, вступил в доминиканский орден около 1230 года и стал в 1234 году инквизитором, несмотря на свою сравнительную молодость.

Перед своей смертью в 1268 году он сочинил манускрипт, повествующий о деятельности инквизиции в Тулузе между 1230 и 1238 годами. Спустя примерно три четверти века Бернарду Ги – одному из самых выдающихся и печально известных инквизиторов, который выступает в характерной для него роли в романе Умберто Эко «Имя Розы», – было суждено наткнуться на манускрипт Гийома и счесть его достойным того, чтобы размножить. Копия Бернарда сохранилась в архивах Авиньона и проливает свет на превратности и злоключения ранней инквизиции. Гийом пишет с явным намерением, чтобы последующие поколения доминиканцев, равно как и другие благочестивые католики, могли «узнать, какие страдания и сколько их претерпели их предшественники во имя веры и Христа… могли набраться мужества против еретиков и всех других неверующих, и с тем чтобы они могли быть готовы сделать – или, скорее, вынести – столько же или больше, если понадобится… Ибо после многочисленных, бессчетных испытаний, перенесенных терпеливо, набожно и с хорошими результатами блаженным Домиником и братьями, которые были с ним в той земле, истинные сыновья такого отца не должны осрамиться».

Чтобы продемонстрировать трудности, с которыми столкнулись инквизиторы в Альби в 1234 году, Гийом пишет:

«Божий легат… сделал Арнольда Каталану, принадлежного тогда к монастырю в Тулузе, инквизитором против еретиков в епархии Альби, где он мужественно и бесстрашно проповедовал и старался изо всех сил проводить расследования. Однако в то время верящие еретикам практически ни в чем не признавались, а только единодушно отрицали свою причастность; тем не менее он приговорил двух живых еретиков… и оба были сожжены… Он осудил и некоторых уже умерших людей и велел унести тела их и сжечь. Возмущенные этим, жители Альби попытались бросить его в реку Тарн, но по настоянию некоторых среди них отпустили его, избитого, в разодранном одеянии, с окровавленным лицом… Многие невзгоды постигли этих людей позже во времена брата Ферье, инквизитора, который схватил и заключил в темницу огромное их число, а также некоторых сжег, и тем исполнился справедливый суд Божий».

Относительно самой Тулузы Гийом жалуется, что «в те дни католики были встревожены и обеспокоены, а в нескольких местах те, кто выискивал еретиков, были убиты… правители области, вкупе со знатными дворянами, горожанами и другими, защищали и укрывали еретиков. Они избивали, ранили и убивали тех, кто преследовал их… многие дурные дела были совершены в этой земле против церкви и верующих».

С грубоватой небрежностью Гийом заявляет, что «братья проводили расследования также в Муассаке и приговорили того самого Иоанна Лагардского, который, бежав в Монсегюр, стал законченным еретиком и позже был сожжен там вместе с 210 другими еретиками». В 1234 году – в том году, когда, по словам Гийома, «была объявлена канонизация блаженного Доминика», – доминиканцы Тулузы устроили торжественную мессу в честь дня празднования их отца‑основателя. Перед трапезой участники совершали омовения, когда «по Божественному провидению» прокатился слух, что умиравшая поблизости от лихорадки женщина только что получила «консоламентум» – катарский эквивалент обряда причащения перед смертью – от неких еретиков. Оставив свои омовения, толпа доминиканцев в сопровождении епископа Тулузы бросилась в дом умирающей и ворвалась в ее комнату.

«Епископ… усевшись рядом с женщиной, начал пространно говорить с ней о презрении к миру и земным вещам… С великой осторожностью божий епископ вытянул из нее то, во что она веровала по многим вопросам, и почти все это оказалось как раз тем, во что веруют еретики… После чего епископ сказал ей: «Значит, ты еретичка! Ибо то, в чем ты призналась, есть вера еретиков, а тебе должно быть ведомо, что ереси выявляются и осуждаются. Отрекись от них! Прими то, во что верует католическая церковь». [Епископ] обращал к ней эти и другие слова в присутствии всех остальных, но ничего не добился и никак не сломил женщину; напротив, она только больше упорствовала в своем еретическом упрямстве. Тогда епископ, который тотчас призвал викария и многих других лиц, именем Иисуса Христа незамедлительно осудил ее как еретичку. Сверх того, викарий велел взять ее на постели, в которой она лежала, на графский луг, и немедленно предал ее огню».

Так доминиканцы Тулузы завершили свое празднование Дня поминовения недавно причисленного к лику святых Доминика человеческим жертвоприношением. К 1235 году, сообщает Гийом, враждебное отношение к доминиканцам в Тулузе усилилось. Гийом, судя по всему, одновременно озадачен и возмущен таким отношением, но повествует с горделивым вызовом:

«В то время тела некоторых умерших лиц, уличенных в ереси… были протащены через город и сожжены. Весь город был возбужден и настроен против братьев из‑за инквизиции и обратился к графу. Он пожаловал к инквизиторам и попросил их, из уважения к нему, приостановить свою деятельность на время, ссылаясь на свои ничтожные причины. Это они отказались сделать».

К ноябрю 1235 года все доминиканцы и инквизиция вместе с ними были силой изгнаны из Тулузы городскими консулами. Консулы, как и полагается, были отлучены инквизицией. Вскоре после этого папа потребовал, чтобы инквизиторам позволили вернуться. Снова обосновавшись в городе, они учинили страшную волну насилия.

«В то время многие повинные в ереси из числа известных людей и других, теперь умерших… (были изобличены)… осуждены по приговору, вырыты из могил и выброшены с кладбищ города братьями в присутствии викария и его людей. Их кости и смердящие тела были протащены по городу, их имена выкрикивались на улицах глашатаем, возвещавшим: «Кто ведет себя так, и погибнет так», и, наконец, они были сожжены на графском лугу во славу Господа и Пресвятой Девы, Его матери, и блаженного Доминика, Его раба (который)… весьма своевременно положил начало этой работе божьей».

Законность человеческого жертвоприношения

Пытки и казни еретиков были вовсе не новым явлением в христианской истории. Напротив, такая практика имела богатое прошлое, бравшее начало по меньшей мере в четвертом столетии. Около 385 года н. э. Присциллиан, епископ Авилы (340‑385), отразил в своих трудах некое неканоническое учение Востока и, возможно, элементы гностического дуализма. Его обвинили в колдовстве и ереси и доставили пред очи Максима, римского императора того времени, в Тревизе, где подвергли длительным пыткам. Признав его виновным в совершении данных преступлений, его обезглавили вместе с двумя другими духовными лицами, богатой женщиной, его ученицей, и известным поэтом, связанным с ним.

В Испанию были отправлены трибуны для проведения дальнейшего расследования, результатом которого стала казнь еще двух еретиков и изгнание пяти. Папа Сириций, находившийся на Престоле Святого Петра, возмутился – не из‑за казней, а из‑за того, что процессы были проведены светским, а не церковным судом. Тело Присциллиана отвезли для погребения обратно в Испанию, где вскоре выросла в поклонение ему святыня – в месте, как считается, нынешнего Сантьяго‑де‑Компостела. Полагают, что изначально паломнический маршрут в Сантьяго‑де‑Компостела пролегал по пути следования тела Присциллиана к месту своего последнего упокоения на Иберийском полуострове. За те 900 лет, что отделяют смерть Присциллиана от создания инквизиции, были и другие казни еретиков. Они, однако, не являлись отражением какой‑либо последовательной или централизованной папской политики, но происходили как отдельные спорадические вспышки насилия со стороны местного клира или не в меру набожных светских монархов.

Так, к примеру, в 1022 году король Франции отправил на костер несколько якобы еретиков – монахов Орлеана.

В 1116 году в Сен‑Жиле был сожжен еретик‑одиночка. Теперь же, с введением инквизиции, был запущен официальный, более или менее отлаженный механизм, включавший в себя весь процесс расследования, вынесения приговора, проведения суда, пыток и казни. У нас нет достаточного количества подтверждающих материалов, но, судя по всему, по крайней мере с девятого века, существовала традиция, по которой церковнослужителям запрещалось проливать кровь. Пускать кровь, будь то копьем, мечом или кинжалом, считалось, по‑видимому, не по‑христиански. Так, к примеру, в «Песне о Роланде» священнослужитель Турольдус даже во время военной кампании воздерживается от ношения остроконечного оружия. Вместо этого он вооружен булавой. Вероятно, считалось недопустимым заколоть человека, но если кровь «случайно» проливалась из размозженного черепа, это, по‑видимому, было другим, теологически санкционированным делом. Возможно, из уважения к некоей подобной традиции методы инквизиции казались предназначенными для того, по крайней мере в теории, чтобы сводить фактическое пролитие крови к минимуму. Инквизиторы, разумеется, не испытывали особых угрызений совести или раскаяния, учиняя физические страдания во имя духовного блага. Дабы обеспечить им такую индульгенцию, папа Александр IV (1254‑1261) уполномочил инквизиторов отпускать грехи друг другу за любые так называемые «непредвиденные случайности» – преждевременную смерть жертвы, к примеру. Но в большинстве форм пыток – в таких излюбленных средствах, как дыба, тиски для зажима пальцев, «страппадо» и водяная пытка, – избегалось намеренное пролитие крови. Орудия такого рода, по всей вероятности, придумывались для того, чтобы причинять максимум страданий и минимум телесных повреждений.

Имелись и другие чудовищные и невероятно изобретательные средства причинения боли, но главнейшим инструментом инквизиции был костер. Правовым прецедентом и оправданием служило законодательство имперского Рима, которое было реанимировано в двенадцатом столетии и органично легло в основу юридических систем Европы. Согласно римскому своду законов предание огню было стандартным наказанием за отцеубийство, осквернение храма, поджог, колдовство и измену. Здесь был прецедент для обращения с еретиками. В 1224 году император Священной Римской империи Фридрих II выпустил в Ломбардии закон, санкционировавший предание огню впавших в повторную ересь. В 1231 году эта санкция была включена в сицилийский свод законов. В 1238‑1239 годах три правовых декларации сделали сицилийский свод законов применимым на всей территории Священной Римской империи. Сам император Фридрих II едва ли был образцовым христианином. Он читал откровенно неортодоксальные труды. Имел широкие познания в учениях ислама и иудаизма. Увлекался алхимией, астрологией и тем, что сегодня назвали бы «эзотерикой». Не питал любви ни к католической церкви, ни к папе, который неоднократно обвинял его в ереси и дважды отлучал от Церкви.

Но хотя Церковь постоянно враждовала с Фридрихом, она без зазрения совести воспользовалась его законодательными актами и ухватилась за предание огню с одержимостью клинического пиромана. Одним из первых деяний доминиканской инквизиции была эксгумация трупов казненных еретиков в Альби и предание их огню. Как видно из свидетельств Гийома Пелиссона, эксгумация и принесение в жертву мертвых оказались столь же непопулярными среди населения, как и пытки и сожжение живых, и такая практика нередко вызывала враждебную реакцию со стороны местного населения, особенно в Лангедоке. Многие инквизиторы не могли обходиться без вооруженной охраны в своих передвижениях по округе. Немалое их число было убито. Такие невзгоды, впрочем, не охлаждали их поджигательского энтузиазма. Инквизитор Роберт Маленький, к примеру, усеял свой путь кострами по всей Северной Франции. В одном из эпизодов своей деятельности в 1239 году он руководил сожжением одновременно 180 жертв. Его эксцессы были обузданы только два года спустя, в 1241 году. Под предводительством таких людей, как он, под личиной христианского благочестия фактически была возрождена древняя языческая практика ритуального человеческого жертвоприношения. Сожжение еретика стало поводом для торжества, радостным событием. Природа таких праздников сделалась очевидной благодаря наименованию, которое они получили впоследствии в Испании. Если переводить буквально, печально известное «аутодафе» («auto de fe») – публичный процесс, кульминационным моментом которого было сожжение на костре, – означает «акт веры».

Методы инквизиции

Инквизиция быстро выработала методологию запугивания и контроля, бывшую поразительно эффективной – настолько, что в ней можно увидеть предтечу сталинского НКВД, нацистского СС и гестапо. Порой инквизитор со своей свитой наведывался без предупреждения в город, селение, университет или, как в романе «Имя Розы», аббатство. Чаще же его приезд пышно обставлялся. О нем заранее объявляли во время церковных служб. Об этом извещалось в пространных прокламациях на дверях церкви и в местах скопления народа, и те, кто умел читать, быстро сообщали тем, кто не умел. Прибытие инквизитора происходило в виде торжественной процессии из сопровождавших его нотариусов, секретарей, советников, помощников, врачей и челяди, а нередко и вооруженной стражи. Обставив таким образом свое появление, инквизитор затем созывал всех жителей и местное духовенство и читал им торжественную проповедь о своей миссии и цели своего визита. Затем, словно щедро раздавая приглашения на банкет, приглашал откликнуться всех, кто желал покаяться в ереси. Предполагаемым еретикам давалось «льготное время» – обычно от пятнадцати до тридцати дней, – чтобы сознаться в грехе. Если они совершали это в указанный срок, их обычно принимали обратно в лоно Церкви, не накладывая иного, более сурового наказания, чем епитимья. Но они также были обязаны назвать имена и дать подробную информацию о всех других известных им еретиках. Инквизицию в конечном счете интересовало количество. Она вполне была готова быть снисходительной по отношению к одному грешнику, даже если он был виновен, при условии, что он мог выдать дюжину или больше других, даже если они были невинны. Как следствие такой установки, все население в целом, а не только виновные, держалось в состоянии постоянного страха, создававшего идеальные условия для манипулирования и контроля. И каждый вольно или невольно превращался в шпиона.

Даже самое мягкое из наказаний – епитимья – могло быть достаточно суровым. Наиболее мягким наказанием – возлагаемым на тех, кто добровольно откликнулся во время «льготных дней» и сознался, – была порка розгами. Насколько позволяла благопристойность (и погода), добровольно сознавшийся еретик был обязан каждое воскресенье появляться в церкви, неся розги. После чего в специально отведенный момент во время мессы священник нещадно хлестал его перед всеми прихожанами – по сухому замечанию одного историка: «подходящая интерлюдия в таинствах богослужения». Однако на этом наказание не заканчивалось. В первое воскресенье каждого месяца грешник должен был посещать все дома, в которых он когда‑либо встречался с другими еретиками, – и в каждом его снова подвергали порке. Сверх того, в праздничные дни грешник должен был сопровождать всякую торжественную процессию в городе и получать дополнительные удары розгами. Таким экзекуциям жертва подвергалась всю оставшуюся жизнь, если только инквизитор, уже давно отбывший из этого места, не возвращался, вспоминал о нем и освобождал его от приговора. Еще одной формой епитимьи, считавшейся одинаково легкой и милосердной, было паломничество. Оно должно было совершаться пешком и нередко могло продолжаться несколько лет, в течение которых семья приговоренного вполне могла умереть с голода. Имелось две формы паломничества. «Малое» предполагало посещение девятнадцати святых мест, разбросанных по всей Франции, в каждом из которых грешника пороли. «Большое» паломничество означало более длительное путешествие – из Лангедока в Сантьяго‑де‑Компостела, Рим, Кельн, Кентербери. В тринадцатом столетии находящихся под епитимьей иногда отправляли в паломничество в Святую землю в качестве крестоносцев на период от двух до восьми лет. Если они оставались в живых, по возвращении они обязаны были принести с собой послание от патриарха Иерусалимского, подтверждающее их службу. В какой‑то момент в крестовый поход стали отправлять так много еретиков, что папа наложил запрет на эту практику, боясь, что вся Святая земля может оказаться зараженной их учением. Сознавшиеся еретики также могли быть приговорены к ношению в течение всей своей жизни, как дома, так и на публике, большого креста шафранового цвета, нашитого на груди и спине всех их одежд. Осужденный, таким образом, подвергался постоянному общественному унижению, осмеянию и издевательству, а порой и физическому насилию. Людей, обреченных носить такие кресты, сторонились все остальные, которые не хотели иметь с ними никаких дел. Молодым женщинам было невозможно найти себе мужа. Наконец, епитимья могла быть в форме штрафа. Такие штрафы быстро стали источником раздора, поскольку инквизиторы нередко вымогали крупные суммы денег для себя. Вскоре взяточничество и коррупция сделались повальным явлением. В 1251 году даже папа возопил и запретил наложение штрафов. Запрет, однако, долго не продержался, и инквизиторы снова «получили право налагать по своему усмотрению наказания в виде денежных штрафов».

Смерть не давала освобождения от епитимьи. Если человек умирал прежде, чем завершался срок его покаяния, это трактовалось как божественное осуждение – свидетельство того, что его приговор не был достаточно суровым в глазах Бога. В таких случаях кости покойного извлекались из могилы и публично сжигались. Его имущество по закону могло быть конфисковано, а его семья могла понести бремя его наказаний точно так же, как могла понести бремя его долгов. Таковы были более снисходительные наказания, милосердно налагаемые на тех, кто добровольно сознавался в своих грехах и доносил на других. Сведения, получаемые от информаторов, записывались со скрупулезной обстоятельностью. Возникала гигантская «база данных», которая дополнялась последующими допросами, и весь этот материал тщательно подшивался и систематизировался для облегчения пользования им. Подозреваемым, таким образом, могли вменить в вину проступки или преступления, совершенные или якобы совершенные ими тридцатью или сорока годами раньше.

В 1316 году, например, относительно одной женщины было установлено, что ее впервые арестовали за ересь в 1268 году. Это был образчик тех методов, посредством которых современное государство контролирует своих граждан. Это был прототип тех электронных протоколов, что ведутся современными полицейскими органами, посредством которых проступок, совершенный в юном возрасте, – например, курение марихуаны или участие в демонстрации, – может быть извлечен на свет годы спустя для дискредитации политика или какой‑либо другой публичной фигуры. Прибывая в определенную местность, инквизиторы устраивались в той или другой штаб‑квартире и уже тут начинали слушания признаний и доносов. Система порождала часто непреодолимое искушение свести счеты, поквитаться за старые обиды, навлечь на врагов неприятности. Жен зачастую подстрекали доносить на своих мужей, детей – доносить на своих родителей. Для подкрепления первоначальных показаний вызывались свидетели. Если человек указывался в качестве соучастника двумя другими лицами, судья отправлял ему повестку с требованием предстать перед инквизиционным трибуналом. Это приказание сопровождалось письменным заявлением об имеющихся против него уликах. Имена его обвиняемых, как и имена свидетелей, никогда, впрочем, не упоминались. Если обвиняемый пытался бежать, адресованный ему вызов оглашался три воскресенья подряд. Если он попрежнему не являлся, его официально отлучали от Церкви и объявляли вне общества. Под страхом отлучения другим людям запрещалось давать ему еду, кров или убежище.

Если же обвиняемый откликался на вызов инквизиционного трибунала, производилась официальная оценка имеющихся против него свидетельств. В том случае, если их находили достаточными, он официально брался под арест и с этого момента оставался в руках инквизиции. Поскольку никакой инквизитор не желал выглядеть способным на ошибку, использовались всевозможные ухищрения, чтобы вырвать или выбить признание. Допросы часто затягивались. По словам одного функционера, «нет нужды спешить… ибо муки и тяготы заключения нередко приносят перемену в уме». Иногда подозреваемых попросту держали в строгом заточении, пока они не сознавались. Порой на них надевали цепи и не допускали посетителей. Порой их морили голодом. Нередко их ласково увещевали. Нередко их также пытали. По гражданским законам врачи, солдаты, рыцари и знать не подлежали пыткам и пользовались неприкосновенностью. Инквизиция взялась демократизировать страдания и сделать их доступными всем, независимо от возраста, пола или социального положения. Изначально инквизиторам запрещалось самим проводить физические пытки, они могли только выступать в роли наблюдателей или надсмотрщиков, отдавая распоряжения гражданским или светским исполнителям, записывая все сказанное обвиняемым под пыткой. Затем, в 1252 году, булла, изданная папой Иннокентием IV, официально уполномочила самих инквизиторов проводить пытки – «но так, чтобы это не влекло членовредительства или угрозы для жизни». Инквизиторы быстро нашли способы, чтобы обходить это ограничение. Они также столь усердно сетовали на него, что в 1260 году новый папа Александр IV разрешил им даровать друг другу отпущение грехов за любые «непредвиденные случайности», которые могут возникать в их работе. Традиционное неприятие Церковью пролития крови оставалось в силе. Поэтому инквизиторы продолжали избегать колющие и режущие орудия, отдавая предпочтение дыбе, тискам для зажимания пальцев и другим приспособлениям, вызывавшим истечение крови только, так сказать, «случайно». Промежуточное положение занимали щипцы и другие подобные вещицы. Вырывание кусков плоти щипцами было довольно кровавое дело. Но впрочем, если щипцы были раскаленными докрасна или добела, тогда горячий металл тут же прижигал рану и останавливал кровотечение. Подобная же софистика применялась к длительности и частоте пытки.

Изначально обвиняемый мог подвергаться пытке только однажды и не долее тридцати минут. Инквизиторы вскоре начали обходить это ограничение, заявляя, что, по существу, было только одно применение пытки и что каждый последующий тридцатиминутный сеанс являлся всего лишь продолжением первого. Либо подозреваемого могли пытать, чтобы получить ответ на один‑единственный определенный вопрос, а ответы на второй или третий вопрос оправдывали дополнительные сеансы пытки. Зарегистрированы многочисленные случаи, когда людей пытали дважды в день на протяжении недели или больше. На практике обвиняемого пытали до тех пор, пока он не изъявлял готовность сознаться – что он рано или поздно неизбежно делал. В этот момент его переводили в соседнее помещение, где его признание выслушивалось и записывалось. После чего ему зачитывали его признание и спрашивали, правда ли это. Если он отвечал утвердительно, записывалось, что его признание было сделано «добровольно и без принуждения», не под воздействием «силы или страха». Затем следовало вынесение приговора. Вообще же смертный приговор был последним средством. Большинство инквизиторов предпочитали сохранять «спасенную» душу в более или менее целом теле, которое – в период епитимьи или паломничества – являло собой свидетельство милосердия и величия веры. Кроме того, по замечанию одного историка, «обращенный, выдававший своих соумышленников, был более полезен для Церкви, чем обугленный труп». Инквизиторы также сознавали, что некоторые еретики могли жаждать скорейшего мученического конца, «а в планы инквизитора не входило доставлять им такое удовольствие». В таких случаях время и постоянные страдания были лучшими союзниками для охлаждения страсти к мученической смерти. Упорствующие жертвы в дальнейшем подвергались более продолжительным и мучительным истязаниям. Официально рекомендовалось держать их в цепях в подземном каземате по меньшей мере шесть месяцев, нередко по году или больше. Ближайшим родственникам обвиняемого изредка могли давать право на посещение, дабы смягчить его упорство. Также могли дозволяться посещения богословов, чтобы убедить или сломить упорствования еретика путем логической аргументации и увещеваний. Но как бы неохотно это ни делалось, все же выносился смертный приговор очень часто. И здесь снова проявлялось вопиющее лицемерие церковников. Инквизиторы не могли сами проводить казни, ведь это могло создать у них нехристианский облик. Вместо этого им предписывалось совершать ритуал, в котором обвиняемый передавался гражданским или светским властям, обыкновенно с установленной формулой: «Мы освобождаем тебя от нашего церковного судилища и предаем в руки светских властей. Но мы настойчиво умоляем суд смягчить свой приговор таким образом, чтобы избежать кровопролития или угрозы для жизни». По общему согласию, это была всего лишь стандартная в таких случаях и лишенная какого‑либо реального значения фраза, которая просто‑напросто позволяла инквизитору, подобно Пилату, умыть руки. Никто не питал иллюзий, что эти слова указывали на что‑то иное, кроме костра. Чтобы обеспечить максимальное число зрителей, казни по возможности проводились в праздничные дни. Приговоренного привязывали к столбу поверх сухих дров, сложенных достаточно высоко, чтобы могла видеть собравшаяся толпа. Позже, в Испании, жертву иногда удушали, прежде чем разгорался костер, и тем самым милосердно избавляли от мучительной агонии. Ранняя инквизиция не выказывала какого‑либо подобного великодушия, но в иных случаях дым делал свое дело раньше огня и даровал жертве чуть более быстрое избавление от страданий. Когда ритуал завершался, «наступал черед омерзительной процедуры, требовавшей полного уничтожения полуобгоревшего тела – расчленения его на куски, дробления костей и бросания фрагментов и внутренних органов в новый костер».

Такого рода жуткий заключительный обряд считался особенно важным в случае опасного еретика, так как гарантировал, что после него не осталось ничего, что могли бы сохранить в качестве мощей его тайные приверженцы. Инквизиторы вели тщательную бухгалтерию. Отчеты инквизитора в Каркассоне о сожжении четырех еретиков 24 апреля 1323 года содержат следующие статьи расходов:

«Крупные поленья: 55 солей 6 денье.

Хворост: 21 соль 3 денье.

Солома: 2 соля 6 денье.

Четыре столба: 10 солей 9 денье.

Веревки для привязывания осужденных: 4 соля 7 денье.

Палачам, каждому по 20 солей: 80 солей».

В этих цифрах, возможно, заключается некая мрачная поэтическая справедливость. Стоимость палача, похоже, оценивалась примерно так же, как стоимость восьми деревянных столбов, и чуть ниже стоимости охапки хвороста. Как большинство институтов и в том числе зловещих, инквизиция порождала своих знаменитостей. Одной из первых таких знаменитостей был печально известный Конрад Марбургский, считавший душевную и физическую пытку скорейшим путем к спасению. К началу своей карьеры Конрад был духовником германской принцессы, впоследствии канонизированной Елизаветы Тюрингской. Под его садистским наставничеством она умерла от самоистязаний в возрасте двадцати четырех лет, а к тому времени Конрад уже начал преследовать ересь властью епископа. Затем в 1227 году папа поставил его во главе инквизиции всей Германии, что давало ему почти безграничную власть. Опьяненный своей новой властью, он позволил себе обвинить целый ряд знатных феодалов. Те оказались более независимыми и несговорчивыми, чем французская знать в такой же ситуации. Ведь многие из них являлись вассалами отлученного от церкви императора Священной Римской империи Фридриха II. Когда Конрад попытался объявить против них крестовый поход, его подстерегли около Марбурга и убили. За год до того, как Конрад встретил свою смерть в 1233 году, другой инквизитор, Конрад Торс, также двинулся в поход на еретиков, обходя селение за селением, приговаривая и сжигая всех без разбору. «Я бы сжег сотню невинных, – заявлял он, – если бы среди них был один виновный». Когда был убит Конрад Марбургский, папа велел Конраду Торсу продолжать «святое» дело. Последний не нуждался в каком бы то ни было побуждении со стороны и с тем же рвением продолжал вершить свои деяния, однако тоже позволил усердию затмить свой рассудок. Будучи вызванным к нему по обвинению в ереси, непокорный феодал предупредил неблагоприятный для себя вердикт, немедленно лишив инквизитора жизни. Среди самых известных своими деяниями первых инквизиторов был Бернард Ги. Родившийся около 1261 года в Лимузене, он стал доминиканцем в 1280 году, а в 1307 году сделался главой инквизиции в Тулузе. В 1317 году папа доверил ему особую миссию по «успокоению» Северной Италии, «зараженной» в то время опасной ересью. Он оставался активным и ревностным инквизитором до 1324 года и умер в 1331 году.

Сохранились записи о тех приговорах, которые вынес Бернард в бытность свою инквизитором Тулузы. В период между 1308 и 1322 годами он осудил за еретичество 636 человек – в среднем по одному человеку в неделю. Сорок из его жертв были сожжены на костре. Около 300 были брошены в тюрьму. Тридцать шесть человек, по‑видимому, ускользнули из его когтей. Своей известностью Бернард в немалой степени обязан своему руководству для инквизиторов, которое он написал около 1324 года. В этом трактате, который дошел до нашего времени в нескольких экземплярах манускрипта четырнадцатого столетия, Бернард рассматривает верования различных еретиков, с которыми может столкнуться добросовестный инквизитор, – тех, кого он именует «манихеями современных дней» и «лжеапостолами». Он делает обзор аргументов, которые они могут выдвигать в свою защиту, а также описывает методологию ведения допроса и предлагает несколько образчиков того, как следует держаться с подозреваемым. Свою репутацию безжалостного инквизитора он подкрепляет очевидной склонностью к пыткам, которые почитал полезными для вырывания «правды» не только у обвиняемых, но также и у свидетелей. Когда папа, реагируя на общественные протесты, попытался ограничить применение пыток, Бернард немедленно пожаловался, доказывая, что эффективность инквизиции серьезно пострадает. Завершает свою книгу Бернард указанием на то, как следует держать себя на публике благочинному инквизитору. Излишние проявления восторгов по поводу своих действий и энтузиазм подспудно осуждаются. Инквизитор должен «так держаться, вынося приговор о телесном наказании, чтобы его лицо могло выражать сострадание, в то время как его внутренняя решимость остается неколебимой, и таким образом он избежит проявления гнева и негодования, ведущего к обвинению в жестокости».

Даже инквизиторы беспокоились о связях с общественностью. В те дни для публичных деятелей тоже стояла проблема имиджа.